Мы стоим в проходе меж пронумерованных кресел и держим только что купленный билет и пакетик жареного арахиса из буфета.

Мы занимаем места, согласно купленным билетам.

И не смотрим друг другу в глаза.

Мы забываем имена, даты, номера квартир и телефонов.

За нас все давно решили на небесах.

Наконец-то появляются киномеханик и тапер.

Тапер садится за пианино и открывает крышку. Шелестят листы нотного сборника.

Вальсы, польки, бессмертный регтайм. Впрочем, нотная папка нужна только для форсу - тапер из вечера в вечер импровизирует, не глядя на экран, всякую фильму он знает наизусть, и даже на клавиши он не смотрит, глаза его закрыты. Возле фортепианного колесика стоит полупустая бутылка дешевого хереса.

Киномеханик с мешками под глазами, тощий, в авиационной почему - то куртке, прячется в свою будку и смотрит на полки с жестяными круглыми коробками.

Аппарат молчит.

Будет время и для пылинок, танцующих в прямом луче. Замелькают изломанные тени и летучие силуэты, будет объявлен игрушечный бал на белой простыне.

То, что заставит кого-то смеяться или плакать, или сжимать кулаки на подлокотниках, а может быть целоваться в темноте с соседкой или свистеть в два мокрых пальца.

Кто-то зевнет и выйдет из зала, кто-то не в шутку вздрогнет от выстрела на экране, так будто пуля и взаправду прошла сквозь живую плоть и сплющилась о кость.

Среди нас, зрителей, будут тихонько сидеть актеры. И улыбаться сквозь сон собственной славе и позору - вся цена которым - свет и стрекотание аппарата и блямканье пианиста - сомнамбулы.

Киномеханик выбрал нужную бобину. Заправил.

Таинственно погасли лампионы под потолком.

Ожило пианино.

Мы начинаем сеанс.

2. Начало Прекрасной Эпохи

Прекрасная эпоха в Городе начиналась примерно так:

Много лет назад, а это самое “много” - каждый может отсчитывать от того события, что более мило его сердцу. Хоть от Рождества Христова, хоть от Серебряной свадьбы своего дядюшки.

Итак, много лет назад на площадь перед Гостиным двором четким военным шагом вышел паровой человек.

Он был склепан из жести и меди и прекрасно по-самоварному лужен.

читать дальше

Он был не без щегольства одет в стальной костюм тройку с новенькими клепками, смазан во всех тайных суставах. На его медной башке чудно смотрелась джентльменская шляпа с позолоченным бантом, он курил железную сигару и был на две головы выше любого французского борца.

Из шлицы его железного редингота били густые струи пара, что смотрелось совершенно недопустимо в приличном обществе.

Впрочем в тулье шляпы была устроена особая труба, изрыгавшая самоварные клубы дыма. От него крепко несло керосином и варом.

Меж лопаток стрекотал, поворачиваясь, огромный узорный ключ.

Паровой человек до полусмерти напугал четырех гимназисток, посыльного из свадебной кондитерской, пьяного конского барышника из глубинки, старьевщика и продавщицу печенки для кошек и собак.

Он прошагал ровно четыреста двадцать семь шагов, занес суставчатую механическую ногу над порогом распивочной “Новые Афины” и, приподняв шляпу, с жестяным грохотом развалился на части, свистя последними паровыми струями.

Неизвестный изобретатель-механик, который шел позади своего нелепого детища, в ужасе схватился за голову.

И даже не заметил, как его арестовал вечно бдящий городовой - из двенадцатого отделения близ Гостиного двора.

Судебные слушания состоялись через две недели - причем остатки парового человека фигурировали в качестве вещественных доказательств.

Присяжные пришли в затруднение - и наконец вынесли свой вердикт.

Механик сменил синий слесарный комбинезон на полосатую куртку штрафника и в течение месяца был должен подметать улицы, это не считая выплаченного штрафа за нарушение общественного порядка, а медные обломки чудища торжественно утопили в реке в присутствии коронера, полицейского репортера и толпы любопытных.

Город вздохнул и продолжил жить беззаботно.

Пока новый градоначальник не выиграл в благотворительной лотерее познавательную поездку в Англию.

Он вернулся через две недели, “как денди лондонский одет”.

Глаза его были мутны, как воды Темзы. Карманы полны сувениров, честно вынесенных мимо портье из манчестерских, лондонских и ливерпульских гостиниц.

Прическа а ля Лорд Байрон. Ну, почти.

И трость с янтарным набалдашником.

Градоначальник вернулся настолько огорченным, что даже позабыл поцеловать в носик жену и четырех кисейных дочерей.

Он оглядел панораму Города на Реке с балкона управы, и только смог вымолвить с кислой миной: “М-да-с, милостивые государи… “