…Вернувшись к костру, археологи долго еще беседовали о погибшем и его загадочном дневнике.

Алексей Иванович молча сидел у огня, обхватив колени руками. Шумел плотный, как стена, ливень. У входа в пещеру бурлил ручей, Алексею Ивановичу казалось — он видит, как сквозь ночь, сквозь метель упорно пробирается к Байкалу неизвестный человек, оборванный, с котомкой за плечами. В Петербурге его ждут товарищи, ждет дело, которое для него дороже всего на свете, дороже самой жизни. Шатаясь, бредет он по тайге. Иногда на привале, усталый, больной, достает свой дневник, развязывает сыромятные ремешки и окоченевшими пальцами делает короткие записи.

Башмаков мысленно видит эту книжку, ясно видит вырезанные на деревянном переплете буквы «М. Р.» Буквы становятся все больше, больше. Они растут, окрашиваются сперва в зеленый, потом в алый цвет, расплываются. Алексей Иванович засыпает…

На подоконнике лежали две обоймы с патронами, длинный ржавый гвоздь, расхлябанные плоскогубцы. Генька гвоздем и плоскогубцами расковырял позеленевший медный патрон, вынул тяжелую литую пульку и стал осторожно выколупывать из гильзы порох. Крупинки слежались и не хотели высыпаться.

В комнате никого не было. Тишина. Только тикали большие стенные часы да сопел Генька.

Обоймы он нашел в зимнем партизанском лагере. В бывшем лагере, конечно. Генька с ребятами ездил туда в воскресенье. Уцелели от лагеря только осевшие, полузасыпанные землянки и густо заросшие травой короткие рвы: то ли окопы, то ли огневые точки. А может, — ходы сообщения?

…Патронов девять. А Генька разрядил только два. Надо торопиться и до прихода мамы выковырять порох из остальных семи.

Порох был очень нужен. Генька мастерил ракетный автомобиль. Надо набить в алюминиевую трубку побольше пороха, поджечь. Газы будут вытекать назад, а трубка помчится вперед. Остается только поставить ее на колеса.

Правда, таких автомобилей почему-то до сих пор не делают, но ничего. Вот он, Генька, первым и попробует.

Витя твердит: ничего не выйдет. А что он понимает!? Читал бы лучше свои книжки и не вмешивался.

Генька выковырял порох еще из трех патронов, но тут раздался резкий короткий звонок.

«Мама? Рановато… Неужели отец?»

Генька быстро сунул патроны и инструменты в коробку из-под ботинок, пинком ноги загнал ее под кровать и побежал отворять дверь.

Пришел отец.

Достаточно было мельком взглянуть на Геньку и Алексея Ивановича, чтобы сразу увидеть: это отец и сын. Оба светловолосые, с изломанными, как кавычки, бровями. И главное, у обоих одинаковые носы, смешные носы, с нашлепкой внизу, очень похожие на сапоги. И мать часто шутила:

— Вот уж подобрал вам бог фамилию! В точку! Башмаковы и есть!

Мальчик был высокий, тонкий, гибкий, как хлыст. Алексей Иванович — тоже высокий, но с годами чуть отяжелел, раздался вширь.

Отец пришел сердитый, промокший. Вот уже четверо суток подряд в Ленинграде лили непрерывные, обложные дожди, и днем и ночью. Жители удивлялись, сокрушались, хмурились, и только бюро погоды, каждый вечер обещая на завтра новые «осадки», словно бы даже с удовольствием отмечало, что такие ливни последний раз зарегистрированы сорок девять лет назад.

Отец скинул плащ в прихожей, и с него тотчас натекла лужица. Даже не взглянув на Геньку, молча прошел в другую комнату. Мама называла ее спальней, а отец — «кабинетом».

Генька помчался в кухню. Мама велела: если отец придет раньше ее, подогреть суп (кастрюля за окном) и котлеты (они на сковородке).

Жаль, что отец завтра уезжает. Всего неделя, как приехал, и опять уезжает. И опять полгода не будет дома. Скучно, конечно, без отца. И все-таки Генька рад, что отец археолог. Это почти как зимовщик, целинник или подводник.

А какие подарки привозит он! Все ребята завидуют.

Вот, например, в кабинете, на книжном стеллаже, на самом верху стоит череп, серо-желтоватый, с черными дырками вместо глаз. Не простой череп — доисторический: отец где-то в захоронении выкопал. Семь тысяч лет ему. Смотрит сверху и зубы скалит. Семь тысяч лет скалит…

Семь тысяч лет! Даже подумать страшно!

Генька зажмуривает глаза и так, в темноте, пытается представить, что такое семь тысяч лет. Ничего не получается. Самое большое, на что хватает Генькиного воображения, это девять лет. Девять лет назад был пожар: горел дом неподалеку. Вернее, не дом, а склад. Генька хорошо помнит и черный дым, и суматоху, и ящики, которые какой-то дюжий дядька выбрасывал в окно со второго этажа. Ящики падали на мостовую и лопались с хрустом, как спелые арбузы. И как из арбузов семечки, так из ящиков выпрыгивали на камни маленькие белые целлулоидные штучки, кажется грибки.

Но это было всего лишь девять лет назад. А не семь тысяч!..

Генька вспоминает, что революция была сорок четыре года назад, всего сорок четыре; Ленинград основан давным-давно, уже двухсотпятидесятилетие праздновали. Но все-таки и двести пятьдесят — это не семь тысяч.

Генька с уважением поглядывает на череп. Правда, если честно говорить, — это не настоящий череп, а муляж [1] . Тот, доисторический череп, найденный отцом, находится в музее. Но и муляж — тоже неплохо.