Дирксен придвинул к себе стул и огляделся — вовсе не из любопытства. Это было ему нужно. Обстановка всегда выявляет какие-то черты личности. Исключения редки. Но это было то самое исключение. Анонимное жилище — не жилище, пристанище. Никаких следов личных пристрастий. Тюремная камера больше говорит о своем обитателе. Вещи в этой комнате молчали, и выделяли ее их обычных комнат в крестьянских домах лишь стопка чистых листов, лежащих на столе, чернильница и перо.
Ничего! Все равно он в более выгодном положении — Джироламо о нем ничего не знает, а он о Джироламо — практически все. И он вспомнил, как в такой же ослепительный день слушал Армина.
— Зачем ты меня звал?
— Но ведь ты же хотел со мной говорить. Только не при всех.
(«Ну, об этом догадаться было не трудно».)
— Почему ты сказал» «Это интересно»?
— Так оно и есть. Сандро описал мне твои действия. Интересно. Во всяком случае, непохоже на наших. Кроме того, обычно я сам нахожу людей, которым я нужен. А ты искал меня. И довольно целенаправленно.
— Да. Искал.
— У тебя есть для этого какая-то особая причина?
Сказать «нет»? Не поверит. И вообще личная заинтересованность выглядит более правдоподобно.
— Пожалуй, есть. — Он начал излагать заготовленную с Армином легенду об отставке. Говорил и понимал — этого явно недостаточно.
— Этого явно недостаточно, — сказал Джироламо. — У такого человека, как ты, помимо служебной неудачи, должны быть определенные соображения.
— Да, конечно. — Дирксен пытался определить, есть ли насмешка в голосе Джироламо, но нет, ничего. — Мне показалось, что ты — единственный человек, который может что-то изменить. По настоящему свободный. И если ты выдерживаешь груз всей этой веры, то еще и сильный.
— Но ты меня ни разу не видел. Тут ты мог бы мне возразить, что для подобных выводов видеть человека необязательно, я бы вставил: «Ты прав», а ты бы продолжал, что, поскольку лично ты не склонен принимать ничего на веру, то решил сам убедиться, действительно ли я и есть тот самый человек.
Именно так и собирался говорить Дирксен, и легкость, с которой Джироламо воспроизвел намеченное развитие беседы, его несколько смутила.
— Ты же всегда всех побеждал.
— Пока что да. — Он опять улыбался.
— Это тебя радует?
Джироламо отрицательно покачал головой.
— Нет? Почему?
— Может быть потому, что в момент победы я уже думаю о другом.
— А чем ты занят здесь?
Джироламо указал на бумагу и перо.
— Собираюсь писать воззвание к жителям Бранки.
— Никогда не слышал здесь ни о чем подобном.
— Правильно. Ничего подобного и не было.
Стукнули в дверь. Вошла Модеста с подносом в руках.
— Я сварила кофе, как ты любишь.
Она поставила на стол кофейник и чашки.
— Спасибо, Модеста.
Он лишь мельком взглянул в ее сторону, но этого оказалось достаточно. Глядя в лицо Модесты, Дирксен понял, что достаточно одного слова Джироламо, даже полувысказанного, и она исполнит все его желания. Предположим, Джироламо и не собирается его высказывать, потому что Модеста — женщина его друга, и все равно, стоит ему только пожелать, только пожелать… Судорога возмущения сдавила горло.
— Что это за история с книготорговцем? — спросил он, когда за Модестой закрылась дверь. Он не мог продолжать диалог в прежнем тоне, а обрывать разговор было никак нельзя.
— А, ты слышал? Пей кофе, пока горячий… Была такая история и такой книготорговец. Клер была его фамилия, а может быть, и прозвище. Приезжий, молодой, с идеей исправления человечества путем приобщения к новейшим знаниям. Знаешь, что он собирался распространять здесь? «Энциклопедию». Весь фургон был у него набит подобной литературой. Я знал, что по многим причинам он ничего не добъется, но переубеждать его было бесполезно. И он поехал по нашим горам со своими книгами. — Джироламо отпил кофе, потом продолжал: — Итак, он не представлял серьезной опасности для властей, но он был п_р_о_т_и_в, и этого оказалось достаточно. Армин с ним расправился. Тело в пропасть, и книги туда же — как он обычно делает. Впрочем, ты слышал. Я был тогда далеко, и люди сообщили мне слишком поздно. Они и не особенно спешили. Клер так и остался для них чужим, тронутым к тому же…
«Зачем он все это мне рассказывает?»
— Но ведь ты спросил, — сказал Джироламо.
— Чтобы знать. Ведь я…
— Нет, ты не похож на него.
— Что ты собираешься делать в Бранке? Поднять восстание?
— Сейчас — нет.
— А воззвание?
— Об этом мы еще поговорим. Я про то, что нам еще придется придется решать, как связать просвещение и наше дело. Большинство наших думает, что образованные нам ни к чему. Их, в сущности и нет. Исключение составляют такие, как Логан — он был цырюльником. Точнее — лекарем. Но здесь эти профессии не разделены. Или я. В общем те, кто недалеко ушел.