А в это самое время где-то очень далеко костлявые старческие пальцы рисуют на поверхности стола странный узор. Интересно. Очень интересно. Осталось только придумать, как должно выглядеть большее зло, чтобы меньшее оказалось ровно тем, что нужно.

Внешне это вроде не проявлялось, но понятно было, что Папа Гриша в очередной раз заимел на Платона большой зуб. Он, как мальчишка, купился на щедрые посулы и положил в фундамент Восточной Группы свой наработанный десятилетиями авторитет. Когда же соблазнившая его золотая рыбка, приветливо махнув хвостиком, исчезла в синем море политических интриг, репутации Папы Гриши был вторично нанесён ощутимый удар. Репутация — штука серьёзная, её просто так не купишь. Человеку с репутацией и авторитетом каждый сам что угодно принесёт, да ещё будет кланяться в ножки и благодарить, что приняли подношение.

Ну что ж. Каждый — сам творец своего счастья. И несчастья тоже.

Папа Гриша стал заметно чаще бывать в Москве, ронял в коридорах с красными ковровыми дорожками зловещие фразы — что негоже, дескать, опираться на разворовавших страну проходимцев, что народ не поймёт. И всё такое. Слова его падали на хорошо подготовленную почву.

За дверями, выходящими на ковровые дорожки, постепенно стало складываться мнение, что Восточная Группа не так уж и страшна, как казалось вначале, что вполне можно договориться. Нет смысла оставлять протянутую руку висящей в воздухе — бросить им пару-тройку олигархов на съедение. И договоримся.

Тем более, что охота на богатеньких успешно может быть использована в рамках активной предвыборной кампании, развёрнутой исполняющим обязанности и очевидным кандидатом в будущие президенты России.

Активность эта, надо сказать, обеспечивала кандидату неугасающий интерес заинтересованных происходящим телезрителей.

Вот он у ещё дымящихся развалин Хаммеровского центра, разговаривает с родственниками погибших, и вся страна с потрясением наблюдает влагу, скапливающуюся в уголках глаз претендента на роль первого лица в государстве — вполне в духе раннего Ельцина, просившего всенародно прощения за то, что не уберёг тех троих в августе девяносто первого.

Вот он на крейсере, который чудом не списали в металлолом, обедает с матросами и клянётся возродить славу российского флота. Вот он в пятнистой форме десантника на аэродроме в Ханкале:

— Ребята, — говорит будущий президент, — ребята… Я знаю, что это не по уставу, но и задача сейчас стоит такая, каких ни в каком уставе не прописано… У вас за спиной сто миллионов, их убивают в собственных домах. Такая война. Без объявления войны. Без линии фронта. Вы сейчас не солдаты. Вы — чистильщики. Это очень опасная и грязная работа… Но я прошу вас сделать её на совесть…

Однако в окружившей Федора Фёдоровича броне явственно просматривалась брешь. Чистильщики, которые вроде как и не солдаты, вовсе не с неба свалились. Их били в первой чеченской кампании, они же увязли во второй и мудрёных слов про международный терроризм и угрозу цивилизованному человечеству не понимали. Для них врагами были бородатые ваххабиты и ещё не отрастившие бород юнцы, двенадцатилетние Давиды, предпочитавшие автомат праще, и чеченские девочки, освоившие снайперскую науку. И сделать работу на совесть означало одно — не жалеть ни своей, ни чужой крови, оставляя за спиной только выжженную землю.

А посему следовало ожидать небывалой резни — с массовыми расстрелами, пылающими посёлками, пытками захваченных в ходе зачисток.

И всё же будущий президент повёл себя весьма и весьма осторожно. После громогласных заявлений первых дней, вслед за эпохальным обещанием сделать так, что никто не встанет, он подождал выхода бронированной армады к Тереку через более или менее лояльные федералам территории, а дальнейшее продвижение остановил. Разумно. Потому что на том берегу неизбежна настоящая партизанская война, которую не может вести ни одна регулярная армия в мире. Одна только и могла, но после Нюрнберга к этой методике возвращаться рискованно. И уж можно не сомневаться, что, в случае перехода через Терек, чеченцы постараются обеспечить такой приток похоронок, что нынешний сумасшедший рейтинг быстренько обмякнет и начнёт скукоживаться.

Но на замиренном берегу Терека российская армия чувствовала себя примерно как французы в Москве в двенадцатом году. С одной стороны, что-то вроде произошло, а с другой — ничего и не случилось. Вроде задача и поставлена, а вроде и нет. И воевать не с кем. Французы в похожих условиях разложились быстро. И предполагать, что российскую армию ожидает иная участь, никаких оснований нет.

Это значит что? Пьянство, мародёрство, поборы на блокпостах и облавы с последующим возвратом захваченных — за приличное вознаграждение.