Как только я стала невидимой для своей матери, все быстро покатилось по наклонной. К четвертому месяцу седьмого года моей жизни, когда существование в клетке стало невыносимым, я научилась жесткому разделению, пропорционально распределяя части между мной и Другой, намного более жестокой и сдержанной, чем я.
Я всегда знала, кем была эта Другая - мной под гнетом невыносимого.
Когда ты настолько голоден, что едва можешь поднять голову, и ты не уверен, что кто-нибудь когда-нибудь тебя вновь покормит, и ты начинаешь думать, что может стоит просто сдаться, прекратить бороться, тогда ты либо опускаешь руки и умираешь, либо находишь способ держаться за что-то кроме постоянной боли. Я нашла способ держаться.
Я проигрывала это в мозгу и научилась разделять это. Я не знаю, может, именно это случается на подсознательном уровне при диссоциативном расстройстве личности, но как только я начала сознательно это проделывать, остановиться стало сложно.
Быть Другой было проще. Быть Другой было безопаснее.
Особенно в конце.
Другая убила мою маму.
Я убила мою маму.
Я знаю, что оба этих утверждения идентичны.
Риодан считает, будто я не знала, но я всегда знала. Есть части моего мозга, куда даже он не в силах проникнуть.
И даже зная, что я должна была это сделать - что в противном случае я бы умерла - мне ничуть не легче с этим справляться. Я скучала по ней. Я ненавидела ее. Я любила ее. Я ненавидела себя. Я скучала по ней. Мамы, даже плохие - а она когда-то была хорошей - священны. Они - стержневой корень, от которого мы растем.
Ро, эта старая сука, выяснила, как довести меня до такого состояния, хоть я и не хотела. И как только я освободилась, я больше не хотела быть Другой.
За первые несколько недель свободы от клетки я узнала, что один из маминых «бойфрендов» в течение последнего года подсадил ее на иглу. Не вино так радикально изменило ее в конце. Это был героин. Наркотик сделал ее другой, той, которой она никогда бы не стала по доброй воле.
Этого ублюдка я тоже добавила в свой список убийств. Он скончался с иглой в руке, все равно флиртуя со смертью. Цени свою жизнь. Или умри.
Адаптация есть выживание. Когда Риодан сказал это мне, я знала, что он понимает. Я мгновенно ощутила родство с ним. Один взгляд в эти спокойные, ясные серебристые глаза - и я знала, что ему приходилось совершать такие вещи, которые никому не стоило делать. И он жил с этим.
Он нашел способ с этим жить.
В Зеркалах я тщательно отобрала лучшие черты себя и Другой и соединила их. По иронии, Зеркала для меня были во многом проще. Я, мое другое я и наше воображение создали Бесшабашные Радости Дэни и ее Шаз-тастического Приятеля Шазама! У нас даже была своя песня:
Шаз могучий пушистый зверек, в воздухе живет,
Наблюдает за всем Олеаном, ворчливый как медведь,
Дэни Мега О'Мэлли любила Шаза-плута,
И сражалась с драконами каждый день, пока Шаз прикрывал ее задницу.
О, Шаз могучий пушистый зверек...
И так далее.
С той первой ночи возвращения на Землю я не раз приходила к этому месту у стены и просто стояла, глядя на серые камни.
Всякий раз я приходила сюда подумать. Иногда бросала туда вещи. Однажды швырнула большой помятый стальной бак для мусора. Перед броском я написала на нем краской из баллончика: Я ВИЖУ ТЕБЯ, ЙИ-ЙИ. КЛЯНУСЬ, Я ИДУ. И всякий раз в итоге я изо всех сил старалась не думать и в особенности не чувствовать.
Теперь же я опустилась на сырую траву, прислонилась к стене, вытащила телефон и принялась наигрывать песню, пребывая в редкостно мазохистском настроении.
Пока маленький Джекки Пейпер58 путешествовал по лазурным морям на лодках с надутыми парусами, в поисках далеких пиратских кораблей на огромном хвосте Паффа, я думала обо всем том, что сделала за свою жизнь, сколько всего потеряла, я думала о Танцоре и о том, что потеряю и его в какой-то момент, и что я никак не могу это контролировать. И когда песня дошла до того момента, когда говорится, что драконы живут вечно, но маленькие мальчики - нет, я перекатилась на бок, свернулась клубочком и дала выход горю.
Я плакала и плакала, и произвела столько соплей, что можно подумать, что мы сделаны из соплей. Ну типа девяносто процентов соплей и процентов десять - кости, и кто знает, что за сила удерживает нас целыми в конце дня, что мешает нам расплавиться в лужу соплей?
Я знала, о чем эта песня. Я всегда ее ненавидела. Мама играла мне ее, когда я была ребенком, пела и танцевала по кухне, и я помню, как смотрела на нее и думала: Она РЕХНУЛАСЬ?
Какая ужасная песня! Почему кто-то вообще хочет ее слушать?
Я знала, что она о потере магии. Чуда и невинности. Потере веры в сказку, потому что мы ломаемся под весом ответственности и ошибочных ожиданий от мира. Я знала, как хорошо чувствовала себя, будучи ребенком. Я знаю, как плохо чувствовала себя моя мама, будучи взрослой. Я видела, что взросление делает с человеком, и не хотела ни капли из этого.
В тот день я поняла, что я умнее своей мамы. В день, когда она играла мне песню «Пафф, волшебный дракон». И от этого я не почувствовала себя счастливой, или значимой, или типа ух ты, круто, я реально умная.