— Я отстраняю тебя, Савва, от дальнейшего участия в операции.

— Операция по принуждению к миру уже закончилась, экселенц, — напомнил я. — Мои части соединились с войсками фельдмаршала на вокзале. Мятеж подавлен. Гвардия приведена в повиновение, разоружена и сидит в казармах под охраной.

— Мятеж подавлен, — согласился со мной Молас, — а вот его корни ты сам очень неаккуратно обрубил. Какая была надобность расстреливать всех Тортфортов разом? Да еще у стены вокзала? Напоказ. Из пулемета!

— Чтобы больше бунтовать было неповадно, — огрызнулся я. — Я не только Тортфортов там пострелял, но всех мятежных офицеров, что не сложили оружие по моему приказу. Я их об этом предупреждал. А я слов на ветер не бросаю.

— Услужливый дурак опаснее врага, Савва, — глаза императорского генерал-адъютанта метали громы и молнии, но голос его был ровен и четок. — И как прикажешь теперь нам выходить из этого положения, как выявлять их затаившихся сообщников в имперском правительстве? В столичном обществе? При дворе? В генштабе?

На этот наезд я заранее знал что ответить.

— Это ваша епархия, экселенц. А я был в своем праве. Согласно императорскому рескрипту я наделен правом внесудебной расправы над мятежниками. А на ваш последний вопрос отвечу, что по опыту знаю, что слуги и денщики часто видят больше хозяев.

— Не учи отца! И баста! — повысил на меня голос главный разведчик империи, ударив кулаком по столешнице. Да так что подскочил тяжелый чернильный прибор.

— Если я вам с императором больше не нужен, экселенц, — не обратил я внимания на вспышку генеральского гнева, — то прошу отпустить меня в Рецию. Все равно рано или поздно вы меня в нее опять загоните. Не в первый раз. Я поработал для вас «Кровавым Кобчиком», теперь вы можете поработать с ними добрым дядюшкой, попутно пугая мною несговорчивых.

— И какую награду ты себе за это хочешь?

— В гражданской войне, экселенц, награды неуместны, — отрезал я.

— Ты действительно так думаешь? — поднял генерал брови.

— Конечно. Мятежники не внешние враги, а такие же подданные императора и имперские граждане, как и мы с вами. Какие могут быть награды за братоубийственную бойню. Вы видели «гвардейский фарш» на шоссе?

Молас резко кивнул, сжав губы. Но вслух ничего не сказал.

— Сколько там было истинно виновных? А сколько честно выполнявших устав и приказ? Как мы их в этом фарше рассортируем. Фарш невозможно прокрутить назад.

— Мда… — Молас обогнул стол и сел в рабочее кресло, поправив бронзовый чернильный прибор на столе. — Что еще я мог услышать от изобретателя кухонной мясорубки?

— Вы еще меня поясом для женских чулок попрекните, экселенц. Это модно сейчас у интеллигенции.

Чувствовал я себя предельно уставшим. Ночь не спать. Причем не спать очень активно. С рассвета до обеда воевать в первых рядах. Причем воевать без приказа сверху. Не говорить же Моласу, что таким образом я обезопасил своего сына. Ну как мог. Мне бы еще барончика — мужа матери моего сына придушить для полного счастья, но он далеко — в плену у республиканцев. Руки у меня коротки.

— Итак, констатируем, что клан Торфортов больше в империи не существует, — генерал сломал в пальцах карандаш с досады.

— Не совсем так, экселенц. Барон Тортфорт сдался в плен республиканцам, убив своего денщика, дал врагу подробные показания и тем чуть не сорвал нам решающее наступление по прорыву позиционного тупика на Западном фронте. И вряд ли я унасекомил всех Тортфортов. Только тех, кто мне под руку попался. А жаль. Зловредная семейка.

— Что ты с ними сделал? — переспросил генерал-адъютант.

— Извел как вредных насекомых, — пояснил я.

Молас помолчал немного. Потом закурил.

— Что ты на самом деле хочешь? — наконец спросил он меня, что его волновало. — Скажи честно, Савва.

Я честно и ответил.

— Работать хочу. Авиацию развивать. И не хочу участвовать в ваших дворцовых интригах. И я устал от крови, экселенц. Честно.

— Иди пока, Савва, — устало махнул рукой Молас. — Твою судьбу решит император.

Я вышел из кабинета императорского генерал-адъютанта в Кордегардии и широко улыбнулся. У меня получилось. Скоро уеду домой.

— Вы так выглядите, командор, словно вас только что произвели в генералы? — с легким подхалимажем завистливо спросил майор Сувалки.

— Должен вас огорчить, майор. Наград за подавления мятежа не будет. Мне так кажется.

И надев шинель, я вышел на улицу.

Снегопад закончился. И вздыхая свежий, слегка морозный воздух я направился прогулочным шагом в дом лесничего проведать герцога. Пора его везти домой.

Ремидий пребывал в легкой послеоперационной лихорадке. На лице выступали капельки пота, которые периодически промакивала тампонами сестра милосердия — угрюмая блеклая женщина бальзаковского возраста.