Резво бежали вороные. Шуршали колеса. Мелькали алые спицы. Сиял лак фаэтона и начищенная медь фонарей. Странно выглядел этот отживший свой век экипаж в потоке современных автобусов, "Волг", "Москвичей", "Запорожцев", "рафиков", "газиков". Но батумцы не обращали на него внимания. Привыкли.
Суканкас-старший хлопнул по плечу кучера. Тот повернулся, посмотрел на него грустными, старческими глазами.
– Ну как, приятель, доходное оно, твоё фаэтонское дело?
– Стариковское дело, кацо. И не мое собственное. Выручку сдаю в кассу коммунхоза. Твердый план имею. На месяц и на каждый день.
– Даже план?!
– рассмеялся Суканкас-старший.
– Настоящая хозрасчетная единица! Значит, ты не простой извозчик, а пан директор?
Фаэтон пересёк громадную площадь с памятником Ленину, проехал мимо белого обелиска, у подножия которого полыхал Вечный огонь, попал на широкую и прямую улицу, полную машин.
– Это что за проспект?
– Наша главная улица. Аджарское шоссе. Прямо - аэродром. Назад повернём - попадём на железнодорожный вокзал. Куда вам надо?
– Всё равно. Поехали прямо!...
Стоп! Дрогнула рука автора. Ловлю себя на мысли и чувстве, что пишу о бандитах и убийцах с величайшим отвращением. Каждое слово, произнесённое ими, кажется мне кощунственным. Но как быть? Нельзя же их сделать истуканами, глухонемыми. Мои собратья по перу, как известно, не лишают дара речи и кровавых злодеев своих драм и романов.
Гул авиационных двигателей сливался с цокотом лошадиных копыт по асфальту. Возница-аджарец натянул вожжи и остановил фаэтон перед аэродромом, у небольшого здания аэровокзала. Суканкасы щедро расплатились и сошли на землю. Осторожно озираясь, стараясь ни с кем не столкнуться, пошли к аэродрому и остановились перед зеленой невысокой металлической изгородью. Молча и внимательно смотрели на летное поле.
Со стороны моря, резко снижаясь, летел самолет. Коснулся бетонной полосы выпущенными шасси, приземлился. Замедлив ход, развернулся и подрулил к аэровокзалу. На фюзеляже отчетливо была видна крупная надпись: "СССР, 46256".
– Он!... Наш Ан-24!
– хрипло шепнул сыну отец.
К машине, прилетевшей из Сухуми, аэродромные служащие подкатили трап. Дверь самолета открылась, и в её широком проёме появилась румянолицая, хорошо причесанная Таня. Кого-то поприветствовала взмахом руки. Кому-то улыбнулась.
– Она... стюардесса!...
– Суканкас-младший прижал к глазам большой сильный бинокль.
– Ещё девчонка. Красивая.
– Пожалел?
– Как не пожалеешь такую?
Суканкас-старший выхватил у сына бинокль, жадно посмотрел на Ан-24.
Из самолета первым вышел экипаж - четверо молодых, в синей форме, мужчин. Спустились на землю. Стояли около трапа, о чём-то оживлённо разговаривали, смеялись.
– Живые покойнички!
– усмехнулся Суканкас-отец.
– Крайний слева - командир, грузин. Рядом с ним - второй пилот, аджарец. Напротив летчиков - штурман и бортмеханик, русский и абхазец. Интернационал! Дружба народов!... Все - кровь с молоком, весёлые, горластые, рукастые, мордастые. Таким в рот палец не клади. Слыхал, сынок?
– Ты себя или меня подбадриваешь?
– Тебя! Моя рука не дрогнет.
– Моя тоже. Так что можешь не беспокоиться.
По трапу Ан-24 спускались пассажиры. Все вышли. В салоне остался только один Ермаков. Он сидел в своём крайнем кресле и, похоже, не собирался покидать его. Таня подошла к нему, вежливо спросила:
– Почему не выходите, Вано?
– Ноги отнялись, Танечка. Судорога. Подагра.
– У такого молодого? Неправду говорите. Опять шутите.
– Теперь и молодых подагра не щадит.
– Ладно, нечего вам надо мной насмехаться. Поднимайтесь. Выходите.
– А зачем выходить?
– сказал он беспечно и весело.
– Я с вами до Сухуми полечу. Имею обратный билет. Вот он. Законный пассажир.
Он произнес всё это полушутя-полусерьёзно, уже не скрывая того, что ему просто хочется поговорить с бортпроводницей. И она это отлично поняла, переменила полудружеский тон на деловой, строгий.
– И всё-таки вам придется выйти, товарищ капитан. Во-первых, обратный билет надо зарегистрировать в аэропорту. Во-вторых, мы улетаем в двенадцать тридцать. До начала посадки у вас еще целых три часа с гаком. В-третьих, вам, пограничнику, летчику, наши порядки давно известны. Выходите, пожалуйста!
– Категорически? Бесповоротно?
– Категорически! Но... с поворотом, раз у вас есть обратный билет.
– Не строжитесь, Тюльпан! Вам это не идет. Улыбайтесь-это вам к лицу. Хорошо?... Я и не собирался сидеть здесь целых три часа. Просто так... хотел, чтобы вы подошли ко мне, заговорили.
– Вот я и подошла, поговорила. Теперь - выходите.
– Выхожу, Тюльпан!... Кстати, почему вас называют Тюльпаном? Вы скорее Незабудка.
И снова его взгляд и выражение лица были исполнены такого искреннего уважения, почтительности, доверия, доброты,что Таня невольно, вопреки своим правилам и привычкам, не торопилась уйти. Ничуть не опасен ей и не неприятен этот капитан, боевой летчик. Наоборот. У неё возникло к нему ответное чувство доверия и дружелюбия.