У Болсуновых по вечерам собиралась компания людей искусства — художников, писателей. Бывали и общественные деятели. Эти последние, обыкновенно странники, находили в доме у Болсуновых приют. Андрей, тогда еще старшеклассник, был на таких вечерах и слушал. Гости обозначались для него как «дядя Миша», «дядя Слава», «тётя Сережа», «тетя Лида». Иногда Андрей тоже вмешивался в спор, но делал это неуклюже — он вообще составлял слова словно в вечной попытке удержать в руках горячую картофелину.

— Ну что, — говорил тётя Серёжа, вытянутый, длиннорукий, весь в светлом, — Поборем невежество в современном обществе?

— Борем-поборем, — со вздохом отвечал Андрей.

— Это верно сказано! — Вятский пускался ходить по комнате, приседая и раскачиваясь, — Под лежачий камень вода не течет! Надо объединяться и делать!

— Поддержим, — выступал вперед Скоромный, общественный деятель. Глаза у него всегда горели желанием помочь людям увидеть правду. Болсунов-отец указывал пальцем вверх — к этому пальцу устремлялось внимание, усиливая значение слов:

— Только на основах морали мы можем двигаться вперед. Мы за общество с высокой моралью — вот каким должен быть наш девиз!

И все галдят наперебой.

А то еще в подвале дома завелся святой человек, в мрачной одежде, подпоясанный, со светлыми очами, и молельный дом устроил для верных людей. Хлебопекарню семейную посещал и булки водой от своих рук кропил. Болсунова, по её выражению, «оделась простолюдинкой» и пошла к хлебному киоску, где спрашивала стоящих в очереди:

— А правда, хлеб в последнее время вкуснее стал?

Домой вернулась сияющая, спустилась в подвал и долго там со святым человеком беседовала. А Болсунов-отец сказал сыну:

— Ты учись у людей, видишь, какие люди возле нас собираются. Или мы возле них — не разберешь.

И Андрюша присматривался. В обозначенный день, самые близкие семье собирались у Чомина — так звали святого человека. Было у него лицо, будто человек понюхал несвежий сыр и тому испугался. С некоторой долей гнева.

Если приходил новый гость, Чомин скромничал и не знал, как начать речь. Тогда Болсунов-страший его просил:

— Расскажи о МилостИве. Человек вот не знает.

И Чомин тихо, ровным голосом, однако меряя бетонный пол подвала шагами, говорил, что Соединенные Штаты Америки, конечно, оплот сатаны, но оплот материальный, и антихрист появится не у них, а у нас, где клоака духовная. Что до бездуховных американцев, то у них добро попрано на государственном уровне. Так, обыкновенное имя Милостив сокращено до непонятного, ничего не значащего Стив и даже искажено — Стивен. Какой такой Стивен?

— И никто об этом не знает! — вставлял Болсунов-отец. Гость поражался.

Андрей завел себе дневничок, куда записывал самые показавшиеся ему важными слова Чомина, да и не только его, а и остальных — родителей, их друзей. Своих друзей у Андрея не было. Даже в школе он сидел на парте один. В институт не поступил. Дело в том, что Болсунов-отец писал скабрезные картины на каждого вузовского ректора в городе и рассылал им почтой. Так что в институт Андрею путь был заказан.

— Ничего, — сказали родители, — Ищи своё призвание!

И он искал. Приходит в библиотеку, говорит — поручите любое дело, например восстановление древних книг. Парень он усердный, а зарплату — сколько положите. Отказали. Тогда он в другую библиотеку, имени Салтыкова-Щедрина, ту, что над Кловом нависает. И там не приняли. Наконец отправился в Центральную научно-техническую, там где в здание встрял актовый зал, как летающая тарелка.

И он сразу смекнул. Тарелка — настоящая. Только выковырять её нельзя — может произойти взрыв и на месте города образуется воронка глубиной полтора десятка километров. Поэтому тарелку обмазали цементом и прилепили стекла, как будто окна. И когда он это сообразил, то испугался — пришельцы могут быть среди нас! А потом Андрея испугали.

Было это так. Андрей остался один дома. Чомин — в подвале, он не в счет. А должен был прийти сантехник, менять унитаз на втором этаже. Мать приказала Андрюше глаз с сантехника не спускать. Мало ли кто. Вышел из тюрьмы — записался в сантехники.

Явился дядя, усатый, с пузиком, в кепочке, в кожаной курточке — а осень была, в самую пору. Похож на фотокора, только с чемоданчиком. Унитаз-то уже стоял, был куплен заранее.

— Валера, — представился дядя.

— Жомовик, — невесть чего сказал Андрей и пожал протянутую руку. Валера хмыкнул. Огляделся в коридоре:

— Ну-с, где пациент?

— На втором этаже. Только вы потише. Бабушку разбудите.

Не было никакой бабушки. Андрей повел сантехника наверх, к туалету. Валера поставил свой чемоданчик и сказал:

— Так, давайте мы сначала всё перекроем. Где у вас тут подвал?

Андрей сообразил, что вопрос глупый и задан для отвода глаз. Нет, не проведешь на мякине. Поэтому отвечал так:

— Там же, где у других — внизу.

— Ну я понимаю, что внизу. А может вы спуститесь и перекроете?