А вот здоровенный придурок с жидкой бородёнкой и идиотским выражением лица приник к правому иллюминатору и радостно улыбался, как будто ехал на экскурсию. Он потирал ладони, что-то негромко приговаривал себе под нос и, кажется, ещё чуть-чуть — и он начал бы пускать слюну от восторга.
Лёха выдохнул и перевёл взгляд на море. Хорошо. Вдоль побережья — так вдоль побережья. Но мысленно он уже просчитывал, сколько осталось до испанской границы и как достать надёжно спрятанный под приборной панелью тот самый «Браунинг».
«Н-да… так вот и предвосхитишь подвиг Гастелло. Придётся где-нибудь в Бильбао выбрать корабль франкистов побольше!» — кипели в голове пилота поневоле мрачные мысли.
Потому что лететь — это одно.
А вот сдаваться в плен Франко он не собирался от слова совсем.
Самый конец августа 1937 года. Аэродром Уэски.
Обер-лейтенант Харро Хардер, высокий блондин с чертами лица, словно вырезанными по эталону арийской расы, уверенно шёл к своему новому истребителю Messerschmitt Bf-109B. Ему было всего двадцать четыре, но за спиной уже числился год войны, победа и заработанная репутация надёжного и хладнокровного пилота. Он был молод, амбициозен, и именно его фотография, казалось, могла бы иллюстрировать смысл существования Главного управления СС по расе и поселению.
Солнце испанского лета палило безжалостно, но Хардер, привыкший к жаре, не обращал на это внимания.
Когда-то, в начале 1937-го, он летал на Хенкеле He 51 — тяжеловесном, стремительно устаревающем биплане. Именно на нём он совершил невозможное: в январской схватке над югом Андалусии, в районе наступления на Малагу, он сбил советский И-16 — тот самый «Рата», быстрый, манёвренный моноплан, настоящий кошмар для «хейнкелей». Этот бой запомнился ему навсегда — как пример того, как техника уступает решимости, расчёту и хладнокровию.
Сейчас, летом, его эскадрилья одной из первых пересела на новые Bf 109B — тонкие, резкие, как нож, с новой рацией, а главное — скоростные и с высокой скороподъёмностью. Таких машин было мало, но Хардер сумел превратить нехватку в тактическое преимущество. Из двух уставных летающих «клином» троек самолётов он сделал три подвижные, живые пары, которые могли действовать автономно или поддерживать друг друга, получив вызов по радио.
На стоянке его уже ждал техник, старательно проверяющий машину.
— Как состояние? — спросил Хардер, бросив короткий взгляд на истребитель.
— Всё в порядке, господин обер-лейтенант. Боекомплект полный, топливо заправлено. Приходил приборист — настроил рацию, всё работает.
Хардер кивнул. Он знал цену словам техников и всегда перепроверял, но с этим парнем, мрачным в своей механической точности, мог позволить себе поверить на слово.
Он поднялся по ступенькам приставленной лестницы, устроился в кабине, застегнул ремни. Зафиксировал кислородную маску и щёлкнул переключатель рации.
— Второй, готов к выруливанию, — сказал он в микрофон.
В наушниках зашипело, и раздался знакомый голос ведомого:
— Я второй. Готов к взлёту, господин обер-лейтенант.
— Второй, принято. Взлетаем парой.
Двигатель «мессера» взревел, и самолёт начал разбег по взлётной полосе. Через несколько секунд он оторвался от земли и устремился в небо, набирая высоту.
Хардер взглянул на приборы — всё работало исправно. Он чувствовал, как адреналин разливается по телу, предвкушая полёт.
Патрулирование только начиналось. В небе было пусто, но Хардер не обманывался — тишина над Испанией никогда не длилась долго.
Самый конец августа 1937 года. Небо над побережьем Бискайского залива между Биарритцем и Сан-Себастьяном.
«Энвой» шёл на высоте трёх с небольшим километров над побережьем. Слева, у горизонта, тянулась всё ещё французская земля, выцветшая от солнца и пыли, но уже обещающая вскоре перейти в еще более гористую испанскую. А справа же, насколько хватало взгляда, в лучах солнца сверкал Бискайский залив — холодный, безмятежный, равнодушный ко всему, что происходило в кабине.
Лёха сбросил газ до самого минимума, лишь бы только самолет оставался управляемым. Самолёт шёл ровно, чуть подрагивая в потоках воздуха. Он, не отрывая взгляда от обстановки, в очередной раз прокручивал в голове, как бы вышвырнуть этих франкистских ублюдков из своей машины.
И тут сзади донёсся странный звук — что-то сбилось в монотонном ритме, в привычной какофонии двигателя появился фальшивый, живой аккорд. Как будто кто-то резко вдохнул, задышал в захлёб, потом заскребло, зашуршало, заворочалось, глухо хрипя. Что-то живое, сдавленное, неуместное в механическом ритме полёта. Звук борьбы.