Из дневника путешественника Изольда Карловича Мора
Городок Полунощь, раннее утро
На транспортной платформе никого не было. Лиза оглянулась по сторонам. Никого.
Тихо.
На черном куполе неба огоньками свечей теплятся желтые звезды, а круг огромной луны еле угадывается за набежавшим облаком.
Ни огонька.
Фонари в городке перестали зажигать через неделю после смерти Лизиного отца. Новое руководство шахт распорядилось кристаллы на глупости не тратить, потому как добрые жители по ночам дома сидят, а не по улицам шарохаются.
«Может быть, и самохуд перестал ходить», — в панике Лиза сбежала с платформы и, обогнув, здание вокзала, застыла у черного щита с расписанием. Она знала его наизусть и, сколько себя помнила, на щите всегда была намалевана одна и та же надпись: отправка в пять утра, прибытие в два часа ночи. Несколько раз в год ее обновляли, как водится, белой светящейся краской.
Сейчас же щит был черен, лишь в паре мест слабо мерцали остатки надписи.
— Госпожица, — слабо сказала девушка. Собственный голос показался неуместным в темной пустоте вокзальной площадки. И как ей теперь уехать из Полунощи? Уйти пешком по колее самохуда? Надо было сразу уезжать! Чего она ждала, глупая? Казалось, не было никаких сил на то, чтобы покинуть родной дом навсегда. До самого общепоселкового схода она, Лиза… Нет, нельзя об этом думать сейчас!
…Неужели они отменили самохуд?
В растерянности она поднялась на платформу и бесцельно побрела по дощатому настилу. Сейчас должно быть без четверти пять, в это время самохуд всегда стоял у платформы, принимая пассажиров…
Луч прожектора метнулся по платформе, деревянные столбы, поддерживающие крышу, отбросили длинные тени, и Лиза радостно обернулась на свет: самохуд! — и тут же услышала голоса. Со стороны поселка, несколько растянувшись, шла группа людей — сразу человек пятнадцать. Ну да, примерно столько и вмещает пассажирская кабина.
Скрываясь за столбом, девушка отступила в густую тень, почти прижавшись к бревенчатой стене вокзала: встречаться с земляками ей не хотелось.
Первыми на платформу поднялись двое: мужчина и женщина, и в темноте Лиза не могла угадать: кто это? Из какой семьи?
— Хоть бы у вокзала фонарь горел, — в голосе женщины отчетливо звучали недовольные нотки.
— Экономят, — откликнулся мужчина.
— И сколько тех кристаллов надо? — зло ответила женщина. — Сколько их надо-то, я тебя спрашиваю, Михаэль. Жить здесь, здоровье гробить, и даже кристаллов теперь не будет? Ни свету, ничего? Крошку пожалели, Соцкий не жалел…
— Тише ты, — шикнул тот, кого назвали Михаэлем. — Услышат. Синицыны, вон, сзади идут.
— Раньше ты, помнится, только самого Соцкого боялся, а теперь и до Синицыных дошел, — хмыкнула собеседница. И Лиза удивилась: разве отца кто-то боялся? Такое могло быть?
— Вредная ты баба, Сандра, — беззлобно констатировал Михаэль.
Имена «Михаэль и Сандра» ни о чем не говорили девушке, видимо, они были из тех, кто приехал в поселок уже в правление Михаила, в отличии от Синицыных, которые считались старожилами и жили здесь едва ли не с первого года.
На платформу тем временем поднялись остальные. Среди них выделялась рослая женщина с пайбой*, которую издалека Лиза приняла за мужчину. Вот она точно не поселковая, слишком приметная фигура… Или это Лиза слишком долго не выходила из дома?
Да какая разница? Девушка с тоской оглянулась по сторонам: снежная равнина, вспыхнувшие вдалеке огни заготконторы — рабочий день скоро начнется — мечушийся свет самохуда, который уже подходит к платформе…
Как так получилось? Как получилось, что ее родителей больше нет, а сама Лиза уезжает из поселка, который основал отец — первооткрыватель залежей кристаллов на землях Панцыря… А Лиза уезжает, и даже не потому, что в глаза ей глядит голодная смерть: она не хочет видеть никого из Полунощи. Никого. Никогда.
…В самохуд удалось подняться первой. За мгновение до того, как двери пассажирской кабины распахнулись, Лиза, резко оттолкнувшись от бревенчатой стены, скользнула внутрь салона, просочившись между неизвестной ей Сандрой и стенкой машины. По неписанным правилам поселка, вперед, на сидение с подогревом, возле мотора с кристаллом, садился первый пассажир самохуда. Ему да водителю было ехать вполне комфортно, а остальным как повезет: самые холодные места были в конце кабины. К десятому часу пути зубы пассажиров выбивали чечетку, а ноги превращались в ледышки — никакие унты не спасали.
Нет, совесть Лизу не мучала: простывать ей сейчас нельзя, а после всего, что случилось, она ничего не должна этим людям.
В спину резко толкнули, Лизу попытались отдернуть в сторону, и грубо сделанная пайба — неумелые руки ее ладили — нацелилась на заветное сидение. Девушка извернулась всем своим худеньким телом и все-таки на мгновение раньше примостилась на подогрев.
— Поганка, — у приезжей был хриплый голос, да и сама она при ближайшем рассмотрении больше походила на мужика, переодетого бабой. — Сама слезай или выкину!