Мать.
У каждого ягненка в кошаре есть мать. Это Когито, выгоняя сакман маток, не пускает их к ягнятам, а они все равно рвутся через изгородь, заставляя старика беситься и орать.
И у него есть мать. Как матка ягненка, она рвется к нему.
Она вернется за ним.
Савке очень понравилась эта мысль.
Когда Когито ушел, он приластился к Луске. Старуха вздыхала, гладила его по голове. И тогда он решился. Спросил, заглядывая в ее глаза, смешно коверкая слова:
— А когда придет моя мать?
Луска промолчала. И он не повторил вопрос.
После, наверное, через несколько дней, в старой, сложенной из грубого камня молельне, она подвела его к портрету женщины и сказала:
— Вот — Госпожица. Она — мать тебе, ей молись, ее проси обо всем!
Савка тогда замер от восхищения и, кажется, перестал дышать: его мама — такая красивая!
Неизвестно, что было в голове у Когито, но сам он в молельню ходил каждую неделю, а вот Савку туда брать не любил.
Сколько раз Савка был в той сложенной из грубых, крупных камней молельне?
Очень редко. А жаль. Там было хорошо: никто не орал, никто работать не заставлял, а однажды даже какая-то старуха дала ему твердый, как камень, пряник.
Пряник Савка показал Луске, когда Когито отлучился по делам, и они, хихикая, объединенные общей тайной, сосали его вдвоем, как леденец.
Но леденцы он попробовал позже.
Да, в молельне было хорошо. Тонкую самоплетку, которой Когито ловко стегал зазевавшегося мальчонку по ногам, овчар всегда оставлял в кошаре, а значит, Савка мог не бояться, что ему прилетит внезапно ни по дороге, ни в самой молельне, ни потом.
А главное, возле «мамы» можно было сидеть тихонько, прижимаясь к камню и воображая, что она говорит с ним.
Однажды, ему показалось, что она ожила. Сошла с картины.
Был какой-то праздник, он даже сейчас не знает — какой.
Их всех выстроили возле молельни заранее, и стоять было почему-то тяжело, так тяжело, что Савка, не смотря на запрет, тихонько переминался с ноги на ногу. Когито шипел на него, а Луска привычно прикрывала юбкой.
— Едут, едут! Госпожа! Сама! Едут! — закричал кто-то и все заволновались, задвигались, ломая строй. Молец сердито замахал на них руками, и овчары опомнились, покорно выстраиваясь в линию.
Женщина в коляске была ослепительна. Савка смотрел на нее, открыв рот.
Это же она?! Он узнал портрет. Это она!
Она приехала! За ним!
Он снова забыл, как дышать, когда она сошла на землю — на ту же землю, где они все стояли! — и медленно пошла вдоль овчаров, их жен и детей, что-то говоря каждой семье с милейшей улыбкой, пока женщина с корзиной, следовавшая вроде за ней, но в то же время чуть впереди, раздавала подарки.
Дошла очередь и до Когито с Луской. Луска, которая все сильнее кутала Савку в свою юбку, почему-то нервничала: Савка чувствовал это, но мысли его были заняты другим. Да что же это такое! Да его же не заметят так!
И в тот момент, когда Луске вручали ленту с монетой, Савка выпрыгнул вперед, прямо туда, где стояла сама Прекрасная Госпожа. Та взглянула на него все с той же улыбкой, но вдруг лицо ее исказилось, она отшатнулась, а в следующее мгновение Савка уже летел обратно, прямо под ноги Когито, отброшенный крепкой рукой стражника. Старик сразу же закинул его за спину, попутно наградив такой оплеухой, что у него потемнело в глазах.
Госпожа заторопилась и незамедлительно уехала. Ох, как потом досталось Савке, и от Когито, и от остальных, и даже Луска его не защищала. Сидела, смотрела как Когито скручивает плетку, переплетая, и ворчливо говорила, что стражники должны защищать слабых и наказывать плохих.
Он — плохой?
Когда Когито попадет на небо, его сбросят одним ударом. Луска зудела так, что Савка сам желал, что бы она замолчала — у него в голове медленно перекатывался какой-то большой валун. Как он попал в Савкину голову?
Когито накричал на Луску и убежал, бросив недоплетенную плетку.
Хорошо.
Стало тихо. Савка заснул.
А потом от детей, которым подарки от госпожи раздали второпях, а кому-то и вовсе не дали, Савка то же получил не мало люлей.
Сказал бы, что синяки долго сходили, да он в ту пору их не считал. Тихонько скулил ночами, и ягнята, не понимая, тыкались ему в лицо. Днем-то Савка держался: за слезы Когито мог отхлестать отдельно. К Савке вообще стали хуже относиться после того случая, да и в молельне он потом очень долго не был.
Но потихоньку все наладилось. А как только наладилось, так появилась ведьма. Прискакала на горячем коне и закричала: «Где он?»
Перепугала всех и Савку тоже. За ней неслись стражники, но они сильно отстали, а она, крутясь волчком на черном коне, снова и снова кричала: «Где он?»
И Когито вытолкнул Савку вперед!
Женщина спрыгнула с коня, протягивая к нему руки, и Савка испуганно шарахнулся прочь: Луска рассказывала, что горные ведьмы едят плохих детей!
Но тут налетели стражники со старым князем, ведьму скрутили и увезли — как она визжала!