Де Плугерн устроился рядом с Ругоном. После супа он толкнул бывшего министра локтем и спросил:
– Это вы поручили Клоринде помирить вас с Марси?
Прищурившись, он глазами указал на молодую женщину, которая сидела по другую сторону стола и нежно беседовала с графом. Ругон вместо ответа ограничился досадливым движением плеч и потом сделал вид, будто на них не смотрит. Однако, несмотря на напускное равнодушие, он все время поглядывал на Клоринду, следил за ее жестами, за движением губ, словно желая прочесть произносимые ею слова.
– Господин Ругон, – наклоняясь к нему, сказала госпожа де Комбело, которая села как можно ближе к императору, – помните тот несчастный случай? Это вы отыскали мне тогда фиакр. На моем платье был оборван целый волан.
Стараясь привлечь к себе внимание, она рассказала, что однажды ландо какого-то русского князя врезалось в ее карету. Ругону пришлось ответить. С минуту разговор за столом вращался вокруг этой темы. Вспоминали всякие происшествия, между прочим случай с продавщицей парфюмерной лавки в пассаже Панорам, на прошлой неделе свалившейся с лошади и сломавшей руку. Императрица слегка вскрикнула от жалости. Император медленно ел и молча, с глубокомысленным видом слушал.
– Куда запропастился Делестан? – спросил Ругон у де Плугерна.
Они огляделись по сторонам, и сенатор обнаружил его на конце стола. Он сидел рядом с господином де Комбело, среди группы мужчин, и прислушивался к вольным разговорам, заглушаемым шумом голосов. Ла Рукет рассказывал игривую историю о прачке из своих краев; Рускони делился личными впечатлениями о парижанках; один из художников и писатель вполголоса обменивались откровенными замечаниями о присутствующих женщинах, подсмеиваясь над их слишком толстыми или слишком худыми руками. Ругон гневно посматривал то на Клоринду, которая все любезнее беседовала с графом, то на ее увальня-мужа, ничего не замечавшего и величаво улыбавшегося рискованным словечкам.
– Почему он сел не с нами? – пробормотал Ругон.
– Ну, я его не жалею, – ответил де Плугерн. – Как видно, на том конце всем очень весело.
Затем он прибавил на ухо Ругону:
– Думаю, что они разделывают госпожу де Лоренц. Заметили вы, как она декольтирована? Одна грудь у нее обязательно выпадет; интересно какая? Левая, пожалуй?
Но, наклонившись и разглядев госпожу де Лоренц, которая сидела через пять человек от него, старик внезапно сделался серьезным. У госпожи де Лоренц, красивой, чуть-чуть расплывшейся блондинки, в этот миг было страшное лицо; бледная как полотно, она впилась потемневшими от холодной ярости глазами в Клоринду и де Марси. Де Плугерн процедил сквозь зубы так тихо, что даже Ругон не расслышал:
– Черт возьми! Кажется, пахнет скандалом.
Заглушенная музыка, лившаяся как будто с потолка, по-прежнему играла. Порою, когда гремели медные инструменты, гости поднимали головы, стараясь вспомнить прозвучавший мотив. Потом они переставали слушать; тихое пение кларнетов в соседней галерее сливалось с нежным звоном серебряной посуды, которую высокими стопками вносили лакеи. Большие блюда глухо бряцали, точно цимбалы. Вокруг стола бесшумно и молча суетился рой слуг – дворецкие в светло-голубых фраках и коротких штанах, при шпагах и в треуголках, пудреные лакеи в парадных зеленых ливреях, шитых золотом. Они подавали блюда, степенно обносили гостей винами, а метрдотели, гофмейстеры, первый кравчий, старший буфетчик стоя следили за их сложными маневрами, за этой сумятицей, в которой заранее была определена роль самого скромного из слуг. Императору и императрице с величавым достоинством прислуживали камер-лакеи его и ее величеств.
Когда подали жаркое и разлили по бокалам бургундское, голоса стали громче. Теперь на мужском конце стола Ла Рукет разглагольствовал о кулинарии, обсуждая, достаточно ли прожарен на вертеле только что поставленный на стол окорок косули. Гости уже отведали суп а-ля Креси, разварную лососину, говяжье филе под луковым соусом, пулярок а-ля финансьер, куропаток с капустой и пирожки с устрицами.
– Бьюсь об заклад, что сейчас подадут испанские артишоки и огурцы в сметане, – объявил молодой депутат.
– Я видел раков, – вежливо вставил Делестан.
Когда подали артишоки и огурцы, Ла Рукет шумно выразил свой восторг. Он добавил, что знает вкусы императрицы. Между тем писатель взглянул на художника и слегка щелкнул языком.
– Кухня так себе, не правда ли? – шепнул он.
Художник ответил утвердительной гримасой. Потом, сделав глоток вина, в свою очередь заметил:
– Вино превосходное.
Вдруг императрица громко рассмеялась, и все умолкли. Гости, прислушиваясь, вытягивали шею. Императрица разговаривала с немецким послом, сидевшим справа от нее; она невнятно, сквозь смех, произнесла какие-то слова, которых никто не расслышал. Среди наступившего настороженного молчания раздалась мелодичная фраза сентиментального романса, выводимая одиноким корнет-а-пистоном под еле слышный аккомпанемент контрабасов. Мало-помалу разговоры возобновились. Гости поворачивались друг к другу, клали локти на край стола; в непринужденной обстановке императорского обеда завязывались дружеские беседы.
– Хотите печенья? – спросил де Плугерн.
Ругон качнул головой. Уже несколько минут он ничего не ел. Слуги переменили серебро на севрский фарфор с тонким рисунком: голубое с розовым. Весь десерт прошел мимо Ругона, он съел лишь кусочек сыра камамбер. Не стараясь больше сдерживаться, он в упор, не отрываясь глядел на де Марси и Клоринду, думая, очевидно, ее смутить. Но Клоринда вела себя с графом так, словно забыла, что находится во дворце, а не дома в уединении, за изысканным ужином на две персоны. Ее блистательная красота приобрела какую-то необычайную прелесть. Она грызла сласти, которые передавал ей граф, и со спокойным бесстыдством покоряла его улыбкой, не покидавшей ее губ. Вокруг них уже начали перешептываться. Разговор зашел о модах; де Плугерн не без ехидства спросил Клоринду о новых фасонах шляп. Так как она сделала вид, что не слышит, он повернулся, желая задать тот же вопрос госпоже де Лоренц, но не осмелился: таким ужасным показалось ему ее лицо со стиснутыми зубами, трагическая маска ревнивого бешенства. Как раз в эту минуту Клоринда протянула де Марси левую руку, под тем предлогом, что хочет показать ему камею, которую носила на пальце; она не отнимала руки, пока граф снимал и снова надевал перстень. Это выглядело почти неприлично. Госпожа де Лоренц, нервно игравшая чайной ложечкой, разбила свой винный бокал, и слуга поспешно убрал осколки.