– Входи же, – сказала мать, стоя на площадке лестницы и видя, что он колеблется. – Отца нет дома.
У Аристида был смущенный вид блудного сына. Более четырех лет не переступал он порога желтого салона. Рука у него все еще была на перевязи.
– У тебя еще болит рука? – насмешливо спросила Фелисите.
Он покраснел и смущенно ответил:
– Уже гораздо лучше, почти прошло.
Он стоял посреди комнаты, не зная, что сказать. Фелисите пришла ему на помощь.
– Ты слышал о подвиге отца? – спросила она.
Он сказал, что весь город твердит об этом. К нему вернулся весь его апломб, и он ответил матери насмешкой на насмешку. Взглянув ей прямо в лицо, он сказал:
– Я пришел узнать, не ранен ли папа?
– Знаешь что, не валяй дурака! – заявила Фелисите со своей обычной резкостью. – Я бы на твоем месте действовала попросту. Признайся, что ты совершил ошибку, присоединившись к этому республиканскому сброду. А сейчас ты, конечно, не прочь развязаться с ними и перейти на нашу сторону, потому что мы сильнее. Ну что ж, наши двери для тебя открыты.
Но Аристид запротестовал. Республика – великая идея. И потом, повстанцы еще могут победить.
– Оставь, пожалуйста! – раздраженно воскликнула старуха. – Ты просто боишься, что отец тебя плохо примет… Ничего, я все устрою… Послушайся меня: ступай в свою редакцию и состряпай к завтрашнему дню хорошенький номерок. Пиши в пользу переворота, а завтра вечером, после выхода газеты, приходи к нам: тебя примут с распростертыми объятиями.
Но Аристид молчал, и тогда, понизив голос, она сказала проникновенно:
– Послушай, ведь в этом наше счастье, а также и твое. Не вздумай продолжать свои глупости. Ты уже достаточно скомпрометировал себя.
Аристид ответил жестом – жестом Цезаря, переходящего Рубикон. Тем самым он уклонился от устного обязательства. Он уже собрался уходить, когда мать добавила, взявшись за узел его повязки:
– И прежде всего сними эту тряпку: знаешь, это уже становится смешно.
Аристид не стал возражать. Сняв платок, он аккуратно сложил его и спрятал в карман. Потом поцеловал мать и сказал:
– До завтра.
Тем временем Ругон официально принимал дела в мэрии. Оставалось всего восемь муниципальных советников, остальные были взяты в плен повстанцами вместе с мэром и его двумя помощниками. Эти господа, в храбрости не уступавшие Грану, покрылись холодной испариной, когда он объяснил им, в каком критическом положении находится город. Чтобы понять растерянность, бросившую их в объятия Ругона, надо знать, из каких олухов состоят муниципальные советы многих маленьких городков. В Плассане мэра окружали невероятные дураки, пассивные орудия его воли. С исчезновением господина Гарсонне муниципальный аппарат неизбежно должен был прийти в расстройство и достаться тому, кто сумеет овладеть его механизмом. Супрефект тоже выбыл из строя, и, таким образом, Ругон, естественно, в силу обстоятельств оказался единственным и абсолютным повелителем города: странное стечение событий, передавших власть в руки человека с запятнанным именем, которому еще сутки назад никто в городе не одолжил бы и ста франков.
Пьер начал с того, что объявил о вступлении в силу временного комитета. Затем он занялся реорганизацией национальной гвардии; ему удалось собрать триста человек. Им роздали сто девять ружей, остававшихся в сарае; таким образом, число людей, вооруженных реакцией, достигло полутораста. Другая половина гвардии состояла из добровольцев-буржуа и солдат Сикардо. Командир Рудье произвел смотр маленькой армии на площади Ратуши и с огорчением заметил, что торговцы овощами смеются над ней исподтишка. Далеко не все гвардейцы были в мундирах, некоторые имели весьма нелепый вид: в штатских сюртуках, в черных шляпах, с ружьями в руках. Но, в сущности, намерения у всех были добрые. В мэрии поставили стражу. Остальная армия отправилась повзводно нести охрану всех городских ворот. Рудье оставил за собой командование постом у Главных ворот, которым угрожала наибольшая опасность.
Ругон, который уже почувствовал свою силу, сам отправился на улицу Канкуэн и попросил жандармов не выходить из казарм и ни во что не вмешиваться. Он приказал, впрочем, отпереть двери жандармерии, ключ от которых унесли повстанцы. Но он хотел торжествовать один; он вовсе не желал, чтобы жандармы похитили у него часть славы. Если они ему понадобятся, он пришлет за ними; он объяснил им, что их присутствие может озлобить рабочих и ухудшить положение. Бригадир горячо одобрил подобную предусмотрительность. Узнав, что в казармах имеется раненый, Ругон, желая приобрести популярность, решил посетить его. Он нашел Ренгада в постели, с повязкой на глазу, под которой топорщились длинные усы. Пьер пытался подбодрить его, хваля за верность долгу, но кривой пыхтел и проклинал свое ранение – теперь ему придется уйти со службы. Ругон обещал прислать врача.
– Очень вам благодарен, сударь, – ответил Ренгад, – но мне бы помогло лучше всякого лекарства, если бы я мог свернуть шею тому негодяю, который выбил мне глаз. Я его мигом узнаю: невысокий такой парень, худощавый, бледный, совсем еще молодой…
Пьер вспомнил кровь на руках Сильвера. Он невольно попятился, словно боясь, что Ренгад схватит его за горло и крикнет: «Это твой племянник изувечил меня… Постой, ты ответишь за него!» И, мысленно проклиная свою недостойную семью, он торжественно заявил, что если виновного поймают, он будет наказан по всей строгости закона.