— Платонов.
— Вероятнее всего.
Габсбург поставил бокал и подвинулся ближе к камину; залысины поймали медный отсвет огня.
— «Вероятнее всего» — формулировка для протокола. Между нами, герцог: вы верите в совпадение?
— Нет.
— И я нет.
Камин потрескивал. Молчание длилось секунд пять или шесть, и за это время оба переварили то, что привезли с собой из родных вотчин и что далось им тяжелее всего. Собственные провалы. Оба проиграли Платонову, а тот, судя по всему, даже не потрудился заметить, что залез на чужую территорию, потому что он вообще не снисходил до чужих правил. Бил в лоб, напролом, и удар доходил раньше, чем кто-либо успевал выстроить оборону.
Габсбург это чувствовал всей своей шкурой, привыкшей к одному ответу на любой вопрос: давить. «Железные псы» — элитная компания наёмников, частенько выполнявшая для него деликатные заказы, берлинские арсеналы, тяжёлая техника — Бастион, заточенный под войну, и единственный из четырёх германских, которому хватало воли применить силу.
А по соседству процветал Рейнский Союз — три Бастиона, которым следовало бы стоять с Берлином плечом к плечу и которые предпочитали стоять к нему спиной. Герцог Кристиан фон Ольденбург в Гамбурге гнал с верфей корабли для половины континента. Герцог Оттон IV фон Нассау во Франкфурте держал банки, через которые шли две трети европейских расчётов. Герцогиня Амалия Франциска фон Виттельсбах в Мюнхене торговала оптикой и точной механикой, и дела у неё шли так хорошо, что рисковать ими ради чужой войны она не собиралась.
Совокупной мощи хватило бы раздавить кого угодно, и ни один из правителей за все эти месяцы не пошевелил пальцем. Казна пополнялась, мировая возня их не касалась, и вся германская партия за пределами собственных границ держалась на одном Берлине — на амбициях, которые давно переросли его возможности. Под пыткой Габсбург не признал бы этого, однако из-за этого и сидел сейчас в женевском салоне, напротив француза, которого терпеть не мог.
У Меровинга взгляд на мир ложилась иначе. Грубая сила для него служила симптомом дефицита ума. Он привык мыслить ходами, чужими руками, проекцией силы вместо грубой силы. Де Понтиак годами ткал паутину в Детройте — она лопнула за месяц, когда Платонов вошёл в город с прямотой тарана. Агентура, посланная в Памплону числилась одной из лучших в Европе, и их переиграли пять мордоворотов с автоматами. А четыреста тридцать семь тысяч рублей, которые Платонов перед всем советом потребовал вернуть с парижского счёта, били Меровинга не по кошельку, а по репутации. Сумму он мог списать и не заметить; то, что провинциальный князь перед десятком глав Бастионов выставил его мелким жуликом, забыть не получалось.
— Порознь мы попробовали, — обронил Альбрехт. — Результат известен.
— Согласен, — Хильдеберт плеснул себе коньяку. — Вопрос в том, что мы можем друг другу предложить.
— Берлин предлагает то, что умеет: силу, оружие и политический вес. Железных псов, если потребуется. — Габсбург выдержал паузу. — И Клару фон Герсдорф.
Имя повисло в каминном дыму. Оба знали, что баронесса возглавляет отряд Арбитров. Оба знали, что Клара лояльна Берлину. Новостью было не имя, а то, что Габсбург выкладывал его на стол переговоров — предлагал к использованию.
— А Париж — де Монтескьё, — Меровинг ответил без паузы.
Ни то, ни другое не было новостью: назначения в Арбитры шли публично, и каждый из герцогов давно знал, чей человек сидит в отряде. Новостью было то, что обе фигуры впервые оказались на одной стороне доски. Клара командовала отрядом. Реми гасил чужую магию. Оружие, от которого не застрахован даже Архимагистр.
Габсбург замолчал. Пауза длилась три удара сердца, и за эти три удара оба произвели один и тот же подсчёт: Архимагистр-пиромант плюс Эфиромант, выжигающий чужую магию. Рычаг, который ни одному из них поодиночке было не провернуть. Вдвоём — совсем другая арифметика.
— Для запуска Арбитров нужен кворум, — Меровинга потёр подбородок.
— Потёмкин уже подступался. Голосов не собрал, — Габсбург качнул бокалом.
— Значит, требуется повод, который опрокинет голосование. Casus belli, при котором отсидеться не выйдет.
— Повод Платонов подбросит сам, — берлинец сцепил пальцы на колене. — Он иначе не умеет.
В этом герцог был, к несчастью, прав. Платонов поставлял поводы для конфликта с регулярностью фабричного конвейера и, судя по всему, делал это не со зла, а просто потому, что не считал нужным оглядываться на тех, кого переехал.
Хильдеберт откинулся, сложив кончики пальцев домиком, и прикрыл веки. Линии будущего союза уже выстраивались у него в голове, и произносить их было рано: Париж вкладывает хитрость, деньги, агентуру; Берлин — кулак, сталь и ястребиную репутацию, способную перетянуть нерешительных. Порознь оба набора проигрывали. Вместе складывались в то, чего обоим не хватало: стилет в одной руке и молот в другой.
— И ещё кое-что, — голос Меровинга упал на полтона. — Внутри самого Содружества сейчас неспокойно. Платонов ломает устои дворянства через колено. Далеко не всем это по нраву. Князья Вадбольский, Долгоруков, Одоевская, Юсупов, Хилкова… И это лишь те, чьи имена на слуху. Им не хватает оружия и средств. Нам не хватает рук.
— Канал? — спросил немец коротко.
— Рига. Ливонский князь фон Рохлиц. У него с Платоновым старые счёты, а из Риги до русских земель рукой подать. Перевалочный пункт, о лучшем не просить.
Это была его территория — чужие руки, чужая мотивация. Габсбург подобные методы презирал, однако презрение слабело на глазах, как слабеет брезгливость у голодного.
— Занятная схема… Ваша специальность, герцог. — процедил Габсбург, и по лицу его было видно, что вкус ему не нравится.
— Тем и ценен союз, — Меровинг отсалютовал бокалом.