Я больше не могла закрывать глаза в церкви. Таким образом, держа все свои ворота и пути открытыми, я была как виноградник, отданный на разграбление, ибо та изгородь, которую устроил отец, была разрушена. Я видела всякого, кто заходил и выходил, и замечала все, происходящее в церкви. Ибо та же самая сила, что привлекла меня к внутреннему созерцанию, казалось, толкала меня к внешней рассеянности. Обремененная лишениями, отягченная гнетом и постоянно сокрушаемая крестными страданиями, я думала лишь о том, чтобы дни моей жизни, наконец, закончились. Во мне больше не оставалось надежды выбраться. Но, несмотря на все это, я думала, что в вечности я имею изобилие благодати и спасение, которое мы получили благодаря ней. Я стремилась только к тому, чтобы делать для Бога все, что в моих силах, хоть и боялась, что не смогу любить Его в достаточной мере. Видя то счастливое состояние, которого я лишилась, я желала в благодарности служить Ему, несмотря на то, что себе самой я представлялась жертвой приговоренной к закланию. Иногда воспоминание о счастливом периоде моей жизни вызывало у меня тайные желания дать своему сердцу расцвести и восстановить свои силы. Но я немедленно чувствовала себя отброшенной назад в глубину бездны, ибо полагала, что нахожусь в состоянии, которое заслуживают неверные души.

Мне казалось, мой Бог, что я навсегда отвергнута от Твоего взора, как и от взора всех остальных людей. Мое состояние со временем становилось все более мучительным. Но я перестала это чувствовать, и моя нечувствительность казалась мне последним сопротивлением ветхой природы. Моя холодность казалась мне холодностью смерти.

Это было действительно так, мой Бог, поскольку я умерла для самой себя, чтобы всецело жить в Тебе и в Твоей драгоценной любви. В заключение моего повествования, я должна сказать, что моя служанка пожелала стать монашкой ордена Варнавитов. Я написала об этом Отцу де ля Моту. Он ответил мне, что я должна обратиться к Отцу де ля Комбу, который в то время был настоятелем Варнавитов в Тононе. Это обстоятельство обязало меня обратиться к нему.

Я всегда испытывала тайное почтение к этому человеку, на котором была благодать Божья. Тогда я была очень рада возможности поручить себя его молитвам. В письме я описала ему мое отпадение от благодати Божьей, ибо за данные Им блага я отплатила самой черной неблагодарностью. Теперь это было несчастное существо, достойное всяческого сострадания, слишком далекое от приближения к Богу, ибо я стала полностью отчужденной от Него. Отец ля Комб ответил таким образом, как будто ему было дано знать свыше описание ужасающей картины моего состояния. Посреди моих несчастий мне вспомнилась Женева, этот странный образ, который вызвал у меня столько страхов. «Неужели, — говорила я, — чтобы пройти этот путь порицания, я должна достичь такой степени нечестия, чтобы моя вера закончилась отступничеством (жители Женевы в основном были протестантами, кальвинистами)? Должна ли я теперь оставить церковь, за которую я готова была бы тысячу раз пожертвовать своей жизнью? И смогу ли я когда–нибудь отступить от той веры, верность которой я бы желала запечатлеть своей кровью?» Я испытывала такое неверие в саму себя, что не осмеливалась надеяться на что–либо, но зато имела тысячу причин для страха. Тем не менее, письмо Отца ля Комба, в котором он описывал свое нынешнее духовное состояние, в некоторой степени, подобное моему, возымело надо мной такое действие, что вернуло мир и спокойствие моему разуму. Я ощущала свое внутреннее единение с ним, как с человеком по–настоящему преданным благодати Божией. После этого мне во сне явилась женщина, которая сошла с Небес и сказала мне о Господнем повелении отправиться в Женеву. В 1680 году, где–то за восемь или десять дней до дня Святой Магдалины, я ощутила необходимость написать Отцу ля Комбу, и попросить его молиться обо мне, если он получит мое письмо до этого дня.

Но в противоположность моим ожиданиям, свыше было предопределено, чтобы он получил мое письмо вечером в день Святой Магдалины. Когда он молился за меня на следующий день, то ему трижды было убедительно сказано: «Вы оба будете пребывать в одном и том же месте». Он был невероятно удивлен, так как прежде ему не случалось получать внутренние послания. Я верю, мой Бог, что все это исполнилось, как в нашем внутреннем ощущении и переживаниях, так и в тех крестных страданиях, которые нам обоим пришлось претерпеть. Но также это исполнилось в Тебе Самом, который и есть наше истинное жилище, несравнимое ни с одним временным местом жительства.

 ТОТ СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ СВЯТОЙ МАГДАЛИНЫ моя душа была совершенно освобождена от всех терзаний. Этот процесс возрождения к новой жизни начался еще во время получения мною первого письма от Отца ля Комба. Но тогда это было подобно воскрешению мертвого человека к жизни, еще не освобожденного от своих погребальных одежд. В этот день я обрела совершенную жизнь и была полностью отпущена на свободу. Теперь я чувствовала, что я настолько возвышаюсь над своей ветхой природой, насколько ранее я пребывала под ее гнетом. Я была невыразимо исполнена радости, обретя Того, Которого я боялась потерять навеки, ибо теперь Он вернулся ко мне в неизъяснимом величии и чистоте. Именно тогда, мой Бог, я в Тебе нашла обновленным все то, чего я была лишена в предыдущее время. Мир, которым я теперь обладала, был святой, благодатный и неописуемый. Все то, чем я могла утешаться ранее, был только мир дарованный Богом. Но теперь я получила и обладала Богом мира. Однако воспоминания о моих прежних несчастьях все еще повергали меня в страх. Я боялась, как бы моя природа не нашла способа присвоить себе хотя бы часть обретенного мною. Как только ей хотелось увидеть или попробовать что–либо, неусыпный Дух Святой приходил и внушал мне к этому отвращение.

Это новое состояние было слишком далеко от самовозвышения или попыток присвоить себе заслуги его обретения. Мой опыт сделал меня чувствительной к тому, какой я была. Я надеялась, что смогу наслаждаться этим счастливым положением некоторое время, но я мало верила тому, что мое счастье может быть таким великим и неизменным. Если бы можно было судить о величине добра по степени тех страданий, которые ему предшествуют, я предоставляю возможность судить о моем счастье по тем скорбям, которые я претерпела, прежде чем его достигла.

Апостол Павел говорит нам, что «страдания этой жизни несравнимы с той славой, которая откроется в нас». Как это истинно по отношению к нашей жизни! Один день счастья был более ценен, нежели годы страданий. Действительно, именно в это время я поняла, насколько полезно было все, что мне суждено было пережить, хоть тогда это был всего лишь рассвет будущей жизни. Желание совершения добра было возвращено мне в большей степени, чем когда–либо. Оно возникало у меня совершенно свободным и естественным образом.

В начале эта свобода была не столь заметна. Но по мере того как я двигалась вперед, она возрастала. Мне выпал случай встретиться с господином Берто, и в эти несколько минут я сказала ему, что, по моему мнению, мое состояние сильно изменилось. Он, по–видимому, занятый чем–то другим, ответил: «Нет». Я поверила ему, ибо благодать научила меня отдавать предпочтение суждению других, и скорее верить им, нежели своему собственному опыту и мнениям. Но это не причинило мне беспокойства. Я была в равной степени безразлична ко всем состояниям, если только Бог был благосклонен ко мне. Я чувствовала, что каждый день Его блаженство во мне возрастает. Я делала всякое добро без эгоистичных побуждений и преднамеренных планов. Всякий раз, когда мысль о самой себе появлялась в моем разуме, я немедленно ее отвергала, как если бы в моей душе перед ней закрывалась завеса. Мое воображение также пребывало в таком оцепенении, что оно причиняло мне очень мало беспокойства. Я восхищалась ясностью своего рассудка и чистоте всего моего сердца. Однажды я получила письмо от Отца ля Комба, в котором он писал, что Бог сообщил ему о Своих великих планах относительно меня. «Пусть они исполнятся, — сказала я тогда себе, — по справедливости или по милости, ибо это все едино для меня». Женева была все еще глубоко в моем сердце, но я никому о ней не говорила, ожидая, когда Бог явит мне Свою могущественную волю.