UR.ANUS
Стихотворения и поэмы. Дневник
вернуться

Ахмадулина Белла Ахатовна
Шрифт:
Вся книга целиком

«Мне скакать, мне в степи озираться…»

Мне скакать, мне в степи озираться, разорять караваны во мгле. Незапамятный дух азиатства до сих пор колобродит во мне. Мне доступны иные мученья. Мой шатер одинок, нелюдим. Надо мною восходят мечети полумесяцем белым, кривым. Я смеюсь, и никто мне не пара, но с заката вчерашнего дня я люблю узколицего парня и его дорогого коня. Мы в костре угольки шуровали, и протяжно он пел над рекой, задевая мои шаровары дерзновенной и сладкой рукой. Скоро этого парня заброшу, закричу: «До свиданья, Ахат!» Полюблю я султана за брошку, за таинственный камень агат. Нет, не зря мои щёки горели, нет, не зря загнала я коня — сорок жён изведутся в гареме, не заденут и пальцем меня. И опять я лечу неотрывно по степи, по ее ширине… Надо мною колдует надрывно и трясет бородой шурале… 1956

Павлу Антокольскому

I
Официант в поношенном крахмале опасливо глядит издалека, а за столом – цветут цветы в кармане и молодость снедает старика. Он – не старик. Он – семь чертей пригожих. Он, палкою по воздуху стуча, летит мимо испуганных прохожих, едва им доставая до плеча. Он – десять дровосеков с топорами, дай помахать и хлебом не корми! Гасконский, что ли, это темперамент и эти загорания в крови? Да что считать! Не поддается счёту тот, кто – один. На белом свете он — один всего лишь. Но заглянем в щёлку. Он – девять дэвов, правда, мой Симон? Я пью вино, и пьет старик бедовый, потрескивая на манер огня. Он – не старик. Он – перезвон бидонный. Он – мускулы под кожею коня. Всё – чепуха. Сидит старик усталый. Движение есть расточенье сил. Он скорбный взгляд в далекое уставил. Он старости, он отдыха просил. А жизнь – тревога за себя, за младших, неисполненье давешних надежд. А где же – Сын? Где этот строгий мальчик, который вырос и шинель надел? Вот молодые говорят степенно: как вы бодры… вам сорока не дашь… Молчали бы, летая по ступеням! Легко ль… на пятый… возойти… этаж… Но что-то – есть: настойчивей! крылатей! То ль всплеск воды, то ль проблеск карасей! Оно гудит под пологом кровати, закруживает, словно карусель. Ах, этот стол запляшет косоного, ах, всё, что есть, оставит позади. Не иссякай, бессмертный Казанова! Девчонку на колени посади! Бесчинствуй и пофыркивай моторно. В чужом дому плачь домовым в трубе. Пусть женщина, капризница, мотовка, тебя целует и грозит тебе. Запри ее! Пускай она стучится! Нет, отпусти! На тройке прокати! Всё впереди, чему должно случиться! Оно еще случится. Погоди. 1956
II
Двадцать два, значит, года тому дню и мне восемнадцатилетней, или сколько мне – в этой, уму ныне чуждой поре, предпоследней перед жизнью, последним, что есть… Кахетинского яства нарядность, о, глядеть бы! Но сказано: ешь. Я беспечна и ем ненаглядность. Это всё происходит в Москве. Виноград – подношенье Симона. Я настолько моложе, чем все остальные, настолько свободна, что впервые сидим мы втроем, и никто не отторгнут могилой, и еще я зову стариком Вас, ровесник мой младший и милый. 1978

Грузинских женщин имена

Там в море паруса плутали, и, непричастные жаре, медлительно цвели платаны и осыпались в ноябре. Мешались гомоны базара, и обнажала высота переплетения базальта и снега яркие цвета. И лавочка в старинном парке бела вставала и нема, и смутно виноградом пахли грузинских женщин имена. Они переходили в лепет, который к морю выбегал и выплывал, как черный лебедь, и странно шею выгибал. Смеялась женщина Ламара, бежала по камням к воде, и каблучки по ним ломала, и губы красила в вине. И мокли волосы Медеи, вплетаясь утром в водопад, и капли сохли, и мелели, и загорались невпопад. И, заглушая олеандры, собравши всё в одном цветке, витало имя Ариадны и растворялось вдалеке. Едва опершийся на сваи, там приникал к воде причал. «Цисана!» – из окошка звали, «Натэла!» – голос отвечал… 1957

«Смеясь, ликуя и бунтуя…»

Смеясь, ликуя и бунтуя, в своей безвыходной тоске, в Махинджаури, под Батуми, она стояла на песке. Она была такая гордая — вообразив себя рекой, она входила в море голая и море трогала рукой. Освободясь от ситцев лишних, так шла и шла наискосок. Она расстегивала лифчик, чтоб сбросить лифчик на песок. И вид ее предплечья смутного дразнил и душу бередил. Там белое пошло по смуглому, где раньше ситец проходил. Она смеялася от радости, в воде ладонями плеща, и перекатывались радуги от головы и до плеча. 1957

«Вот звук дождя как будто звук домбры…»

Вот звук дождя как будто звук домбры — так тренькает, так ударяет в зданья. Прохожему на площади Восстанья я говорю: – О, будьте так добры. Я объясняю мальчику: – Шали. — К его курчавой головёнке никну и говорю: – Пусти скорее нитку, освободи зеленые шары. На улице, где публика галдит, мне белая встречается собака, и взглядом понимающим собрата собака долго на меня глядит. И в магазине, в первом этаже, по бледности я отличаю скрягу. Облюбовав одеколона склянку, томится он под вывеской «Тэжэ». Я говорю: – О, отвлекись скорей от жадности своей и от подагры, приобрети богатые подарки и отнеси возлюбленной своей. Да, что-то не везёт мне, не везёт. Меж мальчиков и девочек пригожих и взрослых, чем-то на меня похожих, мороженого катится возок. Так прохожу я на исходе дня. Теней я замечаю удлиненье, а также замечаю удивленье прохожих, озирающих меня. 1957

«О, еще с тобой случится…»

О, еще с тобой случится всё – и молодость твоя. Когда спросишь: «Кто стучится?» — Я отвечу: «Это я!» Это я! Ах, поскорее выслушай и отвори. Стихнули и постарели плечи бедные твои. Я нашла тебе собрата — листик с веточки одной. Как же ты стареть собрался, не советуясь со мной! Ах, да вовсе не за этим я пришла сюда одна. Это я – ты не заметил. Это я, а не она. Над примятою постелью, в сумраке и тишине, я оранжевой пастелью рисовала на стене. Рисовала сад с травою, человечка с головой, чтобы ты спросил с тревогой: «Это кто еще такой?» Я отвечу тебе строго: «Это я, не спорь со мной. Это я – смешной и стройный человечек с головой». Поиграем в эту шалость и расплачемся над ней. Позабудем мою жалость, жалость к старости твоей. Чтоб ты слушал и смирялся, становился молодой, чтобы плакал и смеялся человечек с головой. 1957

«Не уделяй мне много времени…»

Не уделяй мне много времени, вопросов мне не задавай. Глазами добрыми и верными руки моей не задевай. Не проходи весной по лужицам, по следу следа моего. Я знаю – снова не получится из этой встречи ничего. Ты думаешь, что я из гордости хожу, с тобою не дружу? Я не из гордости – из горести так прямо голову держу. 1957