– Чушь! Бред! Кто может запретить женщине выбирать, с кем ей и сколько... Рожать же при этом совсем не обязательно!
– Достаточно вступления в... половой акт...
– Нет. Это не может быть правдой. Как можно ограничить человеку личную жизнь?! И почему я об этом раньше не знал?
– А это не касается мужчин до тех пор, пока они не вступают в брак. Когда ты выберешь себе жену, тебя предупредят, что...
– И они... вы... что, вы вот это все выполняете?! И не...
– Поверь мне, Мага, – Лидия Кирилловна берет сына под руку, – невозможность ведения вольной половой жизни вбивается девочкам-кифэйям с самого... с того возраста, когда в принципе можно уже вести такие разговоры.
– А если кто-то... нарушит это правило?
– Это очень тяжелое преступление.
– И?
– Не знаю, сын, – Лидия тяжело вздыхает. – Это одно из самых тяжелых преступлений перед Квинутмом. Последствия могут быть самые... самые необратимые.
– Сумасшедший дом! Варварство! Средневековье! Погоди... – вспоминает о насущном. – Это что, и Алька... тоже?
– Твоя сестра воспитана, как и положено женщине-Хранителю! – неожиданно сдержанно отвечает мать.
– Ужас... – он неверяще качает головой. – А ведь мужчинам ничего не запрещают...
– Напрямую – нет. Но тебя же предупреждали о том, что ты должен... О предохранении. О неприемлемости детей от кифэйя и человека. Что это недопустимо.
– Предупреждали. И я все соблюдаю! Но... Как же мне повезло, что я родился мальчишкой!
– Повезло, – контрастно смеется Лидия после серьезности того, о чем они только что говорили. – А еще нам с тобой повезло...
– Да, ты права, – Магомед мгновенно понимает, о чем говорит мать. – Мы с тобой живем так близко. Это не часто случается.
– Почти никогда, – печально улыбается женщина. – Жизнь разбрасывает кифэйев по разным уголкам мира, не обращая внимания на их родственные связи. Знаешь, я, когда узнала, что ты будешь Альфаиром этого городка... Я плакала несколько часов, Мага, – просто не могла остановиться. Столько лет не видеть своего мальчика... Ты рос без меня. А теперь – три часа на машине – и ты со мной.
– Два с половиной.
– Я всегда тебе говорила – ты слишком быстро ездишь, – Лидия промокает краем платка выступившие в уголках глаз слезы. – Вон, батюшка вышел нам навстречу.
– Отец Владимир, вы что, собираете воду для обращения в вино? – Мо растерянно озирается по сторонам – кругом лужи, прямо на полу церкви.
– Купол протекает, – смущенно улыбается священник. – Храм-то старый, 19-го века. А ремонтировать никто не хочет, и так тут все заброшено было пять лет, до моего приезда.
Мо запрокидывает голову, разглядывает свод церкви.
– Инструменты есть у кого-то в деревне?
– Должны быть.
– Несите. Не дело это.
– Сынок, высоко ты забрался. Будь осторожней.
– Все в порядке, – откликается Мо из-под купола храма. Разве это высота для оператора портового крана? Смешно. И он продолжает латать купол старой сельской церкви. Внизу отец Владимир рассуждает о том, какой он, Магомед, хороший человек – будучи иноверцем, помогает починить христианский храм. Мать не спорит с отцом Владимиром. Всему причиной имя, многие полагают, что раз его зовут Магомед – то он мусульманин. Мо не спорит, он читал Коран, и не раз, это мудрая книга. Но в вопросах веры его нельзя назвать мусульманином, христианином или адептом любой другой веры. Это не потому, что Мо не верит. Дело в другом. Какая-то часть его древней, не совсем человеческой души не верит. Она знает точно – Бог есть.
Покидаю город Таллинн, состоящий из проталин...
До. Тагир.
Он отправляется в путь в любую погоду. Неважно, что за окном – дождь, снег, ветер, палящий зной или лютый холод – а в их краях бывает всякое, он выполняет свою работу. Не потому, что она так уж важна, его работа. Хотя это с какой точки зрения посмотреть. Денег он получает столько, что зарплату можно считать формальностью, не более. Прожить на эти деньги невозможно. Сельский почтальон – это самый низ карьерных устремлений современного человека. Но он знает, что его ждут – ждут те старики, что еще доживают свой век в окрестных селах и деревнях. Ждут, в наш век современных телекоммуникационных технологий, что в калитку войдет почтальон и принесет газету или журнал. А иногда и вовсе письмо или телеграмму, до сих пор еще случается такое чудо в деревенской глуши. И почтальона со странным, непривычным на русский слух именем Тагир, можно будет пригласить к столу, напоить чаем, угостить, чем Бог послал, поругать погоду, расспросить о дороге на Терентьевку. Посетовать на уехавших в город детей или внуков, которые совсем позабыли своих стариков, а потом проводить до калитки и долго смотреть вслед высокой широкоплечей фигуре с сумкой на плече.
По дороге к нему обязательно подбегут ребятишки, и он им что-то будет рассказывать, широко шагая через лужи или сугробы – смотря что на дворе. Дети всегда ждут и не боятся Тагира Петровича, несмотря на странное имя, огромную медвежью фигуру, абсолютно лысую голову и жесткое, неулыбчивое лицо. Дети словно видят его истинную сущность, бегут за ним и не отпускают до самой околицы, слушая его скупые рассказы о том, что делается в других деревнях и делясь с ним своими немудрящими детскими новостями и секретами. Может быть, такая привязанность ребятишек к неулыбчивому начальнику и единственному работнику Терентьевского почтового отделения и казалась кому-то странной. Как и то, что его никогда не трогали собаки, и он спокойно заходил в любой двор. Псы, даже самые злобные и лютые кобели его не то, чтобы боялись, скорее – словно признавали в нем своего. Может быть, это и казалось странным, но сельчане уже привыкли к тому, какой у них почтальон.