Каждый день он на ногах. Летом на велосипеде, а зимой или ранней весной, как сейчас – на мотоцикле или вовсе пешком, смотря куда и по какой дороге. Тяжкий, неблагодарный труд за нищенскую зарплату. Однако живет он по деревенским меркам даже шикарно. Кирпичный четырехкомнатный дом, прямо напротив почтового отделения. Владела и хозяйничала в дому Акулина Игнатьевна, вдова последнего председателя колхоза, носившего крайне оригинальное по тем временам название: “Красный Октябрь”. Окончательно рухнул “Красный Октябрь” вместе со смертью последнего председателя. После смерти отца дети уехали в город, благо он недалеко, всего-то пятьдесят километров. И Акулина осталась одна в большом доме. Поначалу приезжали в гости дети, привозили внуков на лето бабушке. А потом это стало случаться все реже, дом стоял пустой. И Акулина Игнатьевна взяла постояльца – все веселее вдвоем-то. Опять же, мужик есть в доме: снег почистить, ворота починить, антенну на крыше поправить. Так и жили, она его кормила да обстирывала, а Тагир Петрович приглядывал за их нехитрым хозяйством.
Его такой порядок жизни устраивал. Бытовые проблемы как-то решаются – и ладно. А как именно, ему это безразлично, он здесь, выбора у него не было, значит, надо исполнять то, что ему должно. И совершенно плевать, что кому-то это покажется странным: здоровый крепкий мужик живет в глухой деревне, работает почти за бесплатно сельским почтарем и питается тем, что квартирная хозяйка приготовит. Кому надо – тот понимает, а остальным и объяснять не стоит.
Вот, наконец-то, и дома. На старенькую клеенку стола выкладывается то, чем его сегодня угостили: пакет с пирожками, слипшийся кулек с карамельками.
– Тагир Петрович, что ж ты снедь-то домой тащишь, будто не кормлю я тебя? – привычно ворчит Акулина, ставя на печь чайник. – Вон, щи сварены, целая кастрюля, еще горячие. Давай, поешь по-человечески.
– Щи буду, – он проходит к умывальнику, не торопясь, моет руки. – Не сердитесь, Акулина Игнатьевна. Угощают же – грех отказаться.
– Ну, коли угощают... – Акулина садится напротив. – Хлеб бери, свежий. Наталья Викторовна заходила давеча, – меняет тему разговора, словно невзначай.
Тагир ест молча, знает, что хозяйка все равно скажет все, что хотела, без дополнительных понуканий с его стороны.
– Говорит, замок заедает, – не дождавшись его реакции, продолжает, как ни в чем не бывало Акулина Игнатьевна.
Тут уже надо как-то реагировать.
– Схожу, посмотрю.
– Только у нее дома замок заедает, не в школе-то...
– Тогда завтра схожу, – все хитрости Акулины ему давно известны.
– А чего не сегодня? На соседей улице, делов-то...
– Что я к ней пойду домой, на ночь глядя? Что люди скажут? Чайник кипит, Акулина Игнатьевна.
– Да вот и пусть люди скажут! Может, хоть людей послушаешься?
Тагир привычно хмурит брови. Всем хороша хозяйка, кроме одного – так и норовит его в надежные женские руки пристроить.
– Акулина Игнатьевна, а вас муж бил?
– Бывало, – и не думает отступаться Акулина. – А ты не меня брови не супь – не поверю! Василий Тимофеевич пьяный только дурной бывал, а ты-то... Ну ведь положительный ты мужик, Тагир Петрович! Непьющий, серьезный. И Наталья Викторовна женщина хорошая, домовитая. Чистоплотная, интеллигентная, учительница же! Чего тебе еще надобно?!
– Чтоб меня в покое оставили! Акулина Игнатьевна, давайте-ка чай пить. И ни слова больше о Наталье Викторовне!
– А о Тоньке Климко можно?
– Что там? – вздыхает Тагир.
– Да опять вся с синяками свежими.
– Серега в запой ушел?
– Ну! Сегодня у меня днем отсиживалась с ребятней, пока он чертей гонял. Поговорил бы ты с ним, Тагир.
– Поговорю. Завтра. Сейчас все равно без толку.
– Верно. Без толку. Спит пьяный.
Работы нет. Когда-то, несколько десятилетий назад, это было богатое село, окруженное пашнями и пастбищами. Сеяли зерно, паслись стада коров и табуны лошадей. Все было – и огромные зернохранилища, и сушилки, и мясо с молоком перерабатывали. Все начало приходить в упадок, начиная с 90-х. С каждым годом уменьшались посевные площади, сокращалось поголовье коров и лошадей. Люди стали уезжать в поисках работы. Теперь же остались преимущественно старики и старухи, те, кто доживает свой век. А кто остался трудоспособный – пьют все, и молодежь тоже. Потому-то непьющий начальник почтового отделения казался сельчанам чудаком, а сельчанкам – почти ангелом.
– Спасибо за ужин, Акулина Игнатьевна. Пойду я, почитаю. Да и спать.
– Доброй ночи, Тагир Петрович.
– Привет, Тигр.
– Привет, брат. Как дела?
– Нормально. Работы выше крыши. Трелевочник не успел собрать, а мне сегодня харвестер приволокли – даже не знаю, когда все буду успевать.
– Зато не скучно.
– Да где уж! На личную жизнь времени нет!
– А что у нас нынчесчитается личной жизнью?
– Собираю новый приемник. Для дальнего приема на коротких волнах.
– Чем бы дитя ни тешилось – лишь бы не руками.
– Так вот именно что руками. Только вот руки все не доходят до интересного. С этими тракторами скоро вообще забуду, как паяльник в руках держать.
– Тебе зачем это все? Будто мало у тебя приемников этих и антенн на крыше.
– Есть такое гордое слово – радиолюбитель. А вообще – вдруг что интересное прослушаю в мировом эфире. Говорят, можно переговоры ЦУПА и МКС поймать.
– Международное радио Китая ты поймаешь – это более вероятно.