Пит не вздрагивает.
Плохой знак. Очередной плохой знак в бесконечной череде плохих знаков.
Но он, разумеется, был готов к череде плохих знаков с самого начала. Это был поистине увлекательный эксперимент – исцелить чужую искаженную память. Эксперимент, построенный на голом энтузиазме, и, ко всему прочему, очень дорогой эксперимент, который заинтересовывал любого человека, когда-либо принимавшего участие в самом процессе охмора. Аврелий не любил вспоминать, на какие профессиональные жертвы ему пришлось пойти, когда сам он почти потерял веру в хороший исход рискованного занятия. К лечению несчастно известного победителя 74 Голодных Игр пришлось привлечь даже бывших палачей, которые, разумеется, пошли на сотрудничество, лишь бы не гнить заживо в тюрьмах.
Но ведь и они потерпели поражение. Один за другим, рано или поздно, все они признавали, что достигли необратимого результата, превратив воспоминания мальчишки в набор изувеченных картинок. Странно, что мальчишка не покончил с собой после того, как провалил задание. Какая-то мелочь – убить Китнисс Эвердин, жалкую, раздавленную, и совсем не готовую к такому повороту событий.
Доктор видел записи из камер пыток. Еще в самом начале, ломая голову над необычным заболеванием, он искал ответы в бесконечной череде страшнейших роликов. Сначала без звука. Потом со звуком. В одиночестве и с компанией таких же энтузиастов. В темной маленькой комнате и на большом экране, стараясь не думать о том, как мог род человеческий исхитриться и придумать так много способов причинения боли. Доктор Аврелий мог гордиться тем, что не сошел с ума сам, а еще тем, что не пошел лично убивать эту маленькую сойку-пересмешницу, которую так сильно переоценивал президент Сноу. Несколько увиденных ею кадров с записью пыток так называемого влюбленного – и мисс Эвердин сама бы вскрыла вены или повесилась на поясе от халата, не в силах сознавать, причиной чего стала для человека, которого изо всех своих сил собиралась спасти.
– Какие именно пытки вас впечатлили больше всего? – внезапно спрашивает Пит, наклоняя голову и судорожно ища в изменившемся выражении лица доктора какие-то ответы. – Водой? Электричеством? Или все-таки колюще-режущими предметами? Хотя, - странная пауза, пациент резко вскакивает и подходит к стене, на которой должно быть окно, - больше всего его ломали страдания других людей. Эта часть пыток была любимой у его истязателей. Могу представить, какое удовольствие они получали, наблюдая, за тем как он корчится, слыша крики Джоанны Мейсон.
Доктор отворачивается.
Он давно подозревал, что лечение было не просто бесполезно – лечение имело обратный эффект. Стоящий перед ним Пит – вовсе не тот Пит, которого пыталась спасти малышка Эвердин. И все же он возражает вслух самому себе.
– Нет никакого «его», Пит. У тебя нет раздвоения личности.
Пит ухмыляется.
– Но если бы у меня было раздвоение личности, вы бы перестали чувствовать свою вину передо мной? – он подходит ближе и опускается на корточки. – Вы открыли дверь больничной палаты и выпустили на свободу переродка Капитолия.
Пил Мелларк – тот Пит, которого оставили на разрушенной Арене 75 Голодных игр, - умел использовать слова, но использовал их на благие дела. Этот Пит Мелларк – теперь единственная версия Пита Мелларка – тоже умеет использовать слова, но для других целей. Он говорит негромко, но уверенно, очень выразительно, с явно заметным превосходством, и цель каждого его слова – ранить, причинить боль, унизить, раздавить. Хорошо, что доктор Аврелий закален цинизмом.
– Я рад, что Китнисс Эвердин никогда не увидит, во что ты превратился.
– Не увидит того, во что его превратила любовь к ней, а потом ваше лечение от ненависти к ней же? – уточняет переродок с лицом Пита Мелларка. – Да, она удачно выбрала время, чтобы свести счеты с жизнью.
Прежде они никогда не поднимали тему самоубийства Китнисс Эвердин. Другие пытались воззвать к благоразумию прежнего Пита, но тщетно. Любое упоминание ее имени вызывало всегда одну и ту же реакцию - всепоглощающую ненависть. Странно, что он не убил ее, - опять думает доктор, - странно, что у него было так много возможностей даже не убить ее, а просто позволить ей умереть, но он не воспользовался ими.
А теперь оказывается, что ему известно о смерти малышки Сойки-пересмешницы. Известно о ее самоубийстве, поставившем на уши весь свободный Панем. И доктор решает воспользоваться последним шансом доказать себе, что лечение капитолийского переродка не было никому во вред.
– Пит Мелларк любил ее. Правда или ложь? – спрашивает он, уже у самой двери.
Переродок в лице Пита отвечает:
– Правда.
– Ты рад, что она умерла. Правда или ложь?
Секундная пауза; будто бы для того, чтобы набрать в легкие воздуха.
– Правда.
Уходя, доктор представляет, как переродок опять устраивается на полу и находит светло-голубыми глазами точку, которую гипнотизирует сутки напролет. Уходя, он не закрывает дверь в больничную палату.
========== ГЛАВА ВТОРАЯ, в которой Пэйлор тратит драгоценное время на просмотр старых записей и привлекает к этому занятию доктора Аврелия ==========
Аудиенция у нового президента Панема – не самое приятное времяпрепровождение доктора Аврелия, и все же, когда его приглашают в старый президентский кабинет, из которого предусмотрительно убраны все розы, он не чувствует себя скованным или запуганным. Нет, он даже может предположить, о чем именно пойдет речь. Или, если быть точно, о ком.