– Вы думаете, он устроил стрельбу под воздействием какого-то лекарства?
– А вы так не думаете?
Маргарита нахмурилась, размышляя.
– Возможно. Я не знаю, что он принимал. Не видела рецептов.
– Вам известно, кто его консультировал?
– Нет. Он никогда не рассказывал о своих врачах и таблетках. Думаю, ему самому было все равно, какая разница, кто его лечит, если не может вылечить по-настоящему. Людовик мечтал, чтобы у него из груди вырезали эту проклятую «губку», а вместо этого его пичкали «гидроизоляцией», чтобы она не разбухла слишком сильно.
Они помолчали, и Людивина заметила, что в квартире очень тихо, несмотря на расположение. Слышно было только тиканье часов в коридоре и отдаленный шум дороги. Она сделала глоток горячего кофе.
– Бьянка подействовала на него благотворно, – продолжила Маргарита, которая, казалось, была рада возможности излить кому-то душу. Теперь она стала сестрой убийцы и наверняка не решалась выходить на улицу из страха стать мишенью нападок. – В первые годы после свадьбы он ни разу не ложился в больницу, Бьянка вернула ему душевное равновесие. После рождения Миа все стало сложнее. Людовик боялся передать дочери свою тревожность, думал, это наследственное.
– Если позволите спросить… Какими были ваши родители?
– Наша мать была… – Маргарита взглянула на несметную коллекцию. Потом в два глотка выпила кофе и аккуратно промокнула губы салфеткой. – Прошу прощения. Я точная копия матери. Так быстрее всего объяснить. Она очень нас любила, но была немного… особенной. Некоторые считали, что она психологический вампир и параноик. А наш отец умер, когда мы с Людовиком были подростками. У него случилась депрессия, и одним сентябрьским утром он бросился под поезд. Папа всегда ненавидел осень.
– Соболезную вам.
– Такова жизнь, – пожала плечами Маргарита.
Снова последовало неловкое молчание, и Людивина решилась задать следующий вопрос:
– Маргарита, вашего брата можно назвать набожным?
– А вы не заметили?
– Что?
– В моей коллекции нет распятий. Ни одного. А ведь есть модели всех видов и размеров, видит Бог, они прекрасно вписались бы на мои полочки. Но я от них отказалась. Мы с Людовиком отдалились от Господа после гибели Бьянки и Миа.
– Настолько, что вам стал ненавистен Божественный образ?
– Мне – нет. Я пришла к выводу, что мир, полный несправедливости, не может быть творением того, кто считается всеблагим. А вот Людовик на Бога разозлился, это правда. Он оставил записку об этом?
– Нет, насколько мне известно.
– Знаете, полицейские не рассказали, как он умер. Что-то я узнала из газет. От этого еще тяжелее, я все-таки его родная сестра…
– Понимаю вас и очень сочувствую. Видите ли, те, кто выжил в ресторане, утверждают, что ваш брат говорил о дьяволе.
– О дьяволе? – Взгляд Маргариты заметно оживился.
– Да, – кивнула Людивина. – Он говорил, что вынужден это сделать ради дьявола. Это наводит вас на какие-то мысли?
Маргарита резким движением схватила чашку и сжала ее в ладонях, как ребенок любимую игрушку.
– Мадемуазель Мерсье, – окликнула ее Людивина. – Вы хорошо себя чувствуете?
– Да, простите.
– Возможно, ваш брат увлекался сатанизмом?
– Если честно, мы с Людовиком за последний год виделись реже обычного. Он вдруг сделался очень мрачным, жестким… зловещим.
– Он упоминал при вас о дьяволе?
– Пару раз, когда мы встречались месяца три назад. Но я знаю, что он много говорил об этом со своим приятелем-священником. У них были разные взгляды, и они с Людовиком часто спорили о Боге и дьяволе…
– У него в приятелях был священник? Вы знаете, из какого прихода?
– Да, неподалеку от его дома есть церквушка, я напишу вам название. Тот священник сам пришел к Людовику. Его прислал другой, который отпевал жену и дочь брата. Заметил, что Людовик впал в отчаяние, из которого не выберется без помощи. Поначалу Людовик его чуть не выгнал, но потом они начали встречаться и спорить. Думаю, споры были бурные. Людовик настолько ненавидел того священника, что время от времени нуждался в его присутствии. Вот такой парадокс.
– У вашего брата были друзья? Он с кем-нибудь общался, кроме священника?
– Нет. После аварии он оградил себя от мира. Постепенно отдалялся от всех, даже от меня, я вам уже говорила. Мы перестали быть близкими людьми. Горе разрушало его изнутри, понимаете?
– С людьми такое происходит и по менее серьезной причине. Тем не менее не все, кто пережил такую страшную трагедию, идут расстреливать ни в чем не повинных посетителей ресторана, чтобы отомстить. Правда же?
– Да, тем более что мой Людо не был жестоким, никогда не дрался и терпеть не мог оружие. Он всегда говорил, что «лучше быть трусом, но живым, потому что кладбища переполнены храбрецами». Никакой агрессии.