…
На месте был Тран Ван Тау – он выяснил это, когда следил за редакцией, ее новый адрес был прописан в выходных данных газеты. Старина Тау… лучший криминальный репортер Сайгона… а это многое значит. Он совался в те места, куда не осмеливался сунуться ни местный ни американец, лично знал многих из главарей, хорошо разбирался в местной политике. В свое время – ему довелось первому сделать снимок мертвых Дьемов 16 .
Да, он не сбежал. Бывают люди, которые так срастаются с местом, в котором живут, что становятся его частью, его историей, его легендой. Тау был легендой Сайгона и должен был здесь оставаться чтобы продолжать ею быть. Даже если его схватят и казнят – это будет всего лишь часть легенды.
16
Братья Дьемы – пали жертвами государственного переворота, их должны были отвезти в аэропорт и отправить из страны, они сдались под гарантии американцев – но по пути их расстреляли. Это долгая и мрачная история, причем часть американцев, в основном в госдепе и посольстве – резко осудила такой поворот событий, а посол в знак протеста подал в отставку.
Воронцов дождался, пока Тау выйдет из редакции. Пока он поймает рикшу – типичный, местный, мотоциклетный рикша, спереди сидение на двух пассажиров, сейчас все больше рикш велосипедных. Присвистнул.
Тау не обернулся.
…
– Дружише…
Понятно, что Тау его заметил. Но вида не подал. Они больше часа кружили, прежде чем решили что – можно. Воронцов привез в подарок – несколько кассет шведской пленки для фотоаппаратов и несколько свежих батарей. И то и то было втридорога, если вообще было.
Они обнялись
– Как ты тут?
– Жив, как видишь. Ты что здесь делаешь?
– Работа…
– Ясно…
Воронцов выдавал себя за инспектора международной миссии. В это никто не верил – но все делали вид, потому что тут так принято. Здесь привыкли держать при себе то, что думаешь – любой мог оказаться осведомителем Сопротивления, одно слово могло погубить и тебя и всю твою семью…
– Ты сегодня занят?
– Да как всегда. Для друга время найдется.
– А место?
Тау задумался
– Все закрыто. Хайнц-57, турецкие бани… всё. Остался только привал матушки Лао.
– Пошли к матушке…
…
У матушки – конечно, был тот еще притон. Лучший из худших, так сказать.
Сама матушка была китаянкой, беженкой. Здесь, на побережье – китайцев не любили, но терпели, как терпели матушку. Немалые суммы, которая она отстегивала полицейскому начальству в лучшие годы этого места и этого города – весьма способствовали этому терпению. Место это было ориентировано на китайцев, которые рассыпались по всей Азии, и держали торговлю и ростовщичество как в Европе евреи. И на экспатов, которые хотели хоть на пару часов сбежать из жестокой реальности – в мир опиумного забвения. Сейчас это место дышало на ладан – матушки не было в живых, а японские офицеры сюда не ходили. В японской армии за употребление наркотиков – смертная казнь…
Тем не менее, у матушки было еще прилично – здесь привыкли к европейцам, и если вы, к примеру, снимали пиджак с бумажников внутри – то вы и получали обратно пиджак с бумажником внутри…
Седой служка с поклоном принял их верхнюю одежду и проводил в номера. Принес принадлежности начал разжигать трубки. Густой, маслянистый запах заполнил комнату, на кончике иглы – потрескивал коричневый шарик…
Воронцов умел курить опиум так чтобы не слишком пьянеть – для этого надо было просто не вдыхать отравленный дым. Но все равно, рассудок мутился – опиум ни для кого не проходил бесследно.
Тау же, получив свою трубку, вдохнул дурман крупным, жадным, глотком. Как и все вьетнамцы – он спешил поскорее уйти из этого мира в мир фантазий и грез, в мир, где все хорошо, где нет ни продажных копов, ни выпотрошенных старост, ни сгоревших джипов…
Они оба курили. Воронцов не спешил – он понимал, что наркотик развяжет язык сам, без вопросов
Тау курил и задумчиво смотрел в потолок
– Знаешь, друг… бывает, что ты так сильно хочешь чего-то… так сильно хочешь, что перестаешь задумываться, а что потом? Что потом? Как ты будешь жить после того как получишь что ты хочешь?
…
– Так и мы. Мы так сильно хотели независимости, что не задумывались над тем, а что потом то? С кем мы идем по этому пути, и что он потребует за помощь.
– Без японцев вы не победили бы.
– Победили? – Тау бессмысленно улыбался – это, по-твоему, победа?
Его лицо исказилось от злости
– Это ты считаешь победой?
Воронцов не ответил. Прислужник принес еще по трубке. Капелька коричневого вещества обещала избавление от мерзости бытия хотя бы на время
– Японцы…
…
– Знаешь… любому народу нужно самоуважение. Да, самоуважение.
…
– Ваш Христос не такой уж плохой Бог если подумать. Мы не имели ничего против него кроме того что он был ваш Бог. И мы боролись с ним как могли…
Воронцов вспомнил – монастырь, сложенные рядком трупы монахинь…
– Зато теперь нас угнетают местные. И что самое страшное – у нас больше нет сил сопротивляться.
– Ты работал на Вьетконг? – спросил Воронцов.
– Конечно – улыбнулся Тау – иначе меня бы убили.