Помолчав, я дал словам осесть и сменил тон.

— А теперь к делу. Что убили его, как вы уже поняли, за это я не в претензии. Отвечать вам придётся за то, как это произошло.

Я зашёл им за спину и заговорил тихо, почти буднично. Так распекают не врага, а своего, проштрафившегося.

— Сработали грязно, шумно, попались на глаза свидетелю, бросили тело там, где его нашли, оставили след, по которому уже рыщут. Разведчик на чужой земле силён ровно одним — тем, что его там словно бы и нет. Стоит такого заметить, и конец и ему, и общему делу. Вас заметили. Это провал ремесла, и за ремесло я с вас спрошу строго.

— Виновата, — сказала Раиса. — Спорить не буду.

— Тихо, — цыкнул я.

Вернувшись за стол, положил ладонь на столешницу.

— Слушайте моё решение. Накладываю на вас обоих дисциплинарное взыскание. Оба временно отстраняетесь от оперативной работы. Будете сидеть в Угюме, тренироваться и набираться ума-разума, пока я не решу иначе.

Матвей чуть качнул головой, принимая. Раиса не ответила ничего, что само по себе было ответом.

Дальше я перевёл взгляд на Коршунова и сделал короткий жест к двери. Старый разведчик понял без слов — он всегда понимал такие вещи раньше, чем их произносили вслух. Барон подхватил со стола свою папку, кивнул мне и вышел, прикрыв за собой тяжёлую дверь.

— С каждым поговорю отдельно, — сказал я. — По одному. Раиса, подожди в коридоре. Матвей, останься.

Раиса вышла, не глянув на мужа. Дверь у меня в кабинете тяжёлая и плотно обита, так что из-за неё не пробивается наружу и крик: я строил Угрюм с расчётом, что говорить здесь придётся о всяком. То, что прозвучит сейчас, в коридор не уйдёт.

Крестовский стоял передо мной, мрачный, как гробовщик, и смотрел в пол. Метаморф, способный за миг обернуться трёхметровым чудовищем, в человеческих чувствах был беспомощнее ребёнка и оттого молчал, подбирая слова.

— Говори, — сказал я. — Тебя с порога что-то гнетёт, я же вижу

— Верно, Ваше Высочество, — выдавил он наконец. Голос шёл откуда-то из груди, глухой, надсаженный. — Прохор Игнатьевич… я не за себя прошу. И не жаловаться буду. Накажете сверху, приму, сколько ни дай, всё снесу.

— Говори, — повторил я.

Он поднял на меня глаза, и в них стояла такая мука, что мне на миг стало не по себе.

— Она берега теряет, князь. Раньше — нет, а теперь теряет, — Матвей сглотнул, подыскивая. — Раньше как было. Цель есть — подошла через тени, прирезала, ушла. Чисто, быстро, никаких следов. Этому её учить не надо, это она лучше всех умеет. А там, в Берлине… она не так сделала. Старика этого, Аркадия, она не убила. Она его… долго. Тянула, сколько могла. И немца не зарезала разом, как прежде. Запытала.

Он замолчал, набирая воздуху, как перед тяжёлым.

— И ведь не впервой, князь. Сейчас только громыхнуло на весь Берлин, оттого и попались, а до того… был раз, был другой. Помельче, потише, но нутро то же самое. Она их теперь не убивает, а рассчитывается с ними, медленно, чтоб каждый успел понять за что умирает. Она и судья, и тот, кто приговор приводит. А это уже не работа, князь. Её саму это грызёт изнутри, и чем дальше, тем хуже.

Слушая, я по привычке собирал картину из недосказанных кусков, не выпуская наружу ничего. Кусков головоломки было немного, и складывались они скверно. Фонд перемолол её и выплюнул обратно уже не вполне человеком. Аркадий же — тот самый, кто когда-то отправил её туда, купив в долговой тюрьме, как скот на бойню. Мир, который тебя ломает, оставляет внутри избыток боли, и боль эта рано или поздно ищет, куда выйти; проще всего ей хлынуть на того, в ком узнаёшь собственного мучителя или такого же, как он. Раису в Берлине и прорвало. Кромсая ублюдков, она отбирала у них власть над чужой судьбой, какую когда-то имели над ней самой. Таким образом она хоть на минуту переставала быть жертвой и становилась той, в чьих руках теперь лежит чужая жизнь.

Породу эту я знал. Встречал в прошлой жизни, среди собственных воинов: вернётся боец из плена цел с виду, руки-ноги на месте, а внутри трещина, и годами её не разглядеть, пока в один день она не выйдет наружу. Один спивался тихо, год за годом. Другой замолкал намертво и уносил всё, что видел, с собой в могилу. Третий вымещал свою боль. Растягивал чужую смерть, отводил душу там, где хватило бы одного удара, и называл это про себя справедливостью. Вслух я не обронил ничего из этого.

Я смотрел на Матвея и видел не доносчика, выдающего жену, а мужа, который сам себя сейчас казнит за то, что пришёл. Руки его, способные дробить камень, висели вдоль тела беспомощно, пальцы то сжимались, то разжимались. Он сделал самое трудное, что мог сделать такой человек, — переступил через страх, что любимая сочтёт его предателем, ради того, чтобы её вытащить из омута. За это я зауважал его ещё больше.

— Ей помощь нужна, — закончил Матвей. — Я в этом ничего не смыслю, я боец, не лекарь. А вы помогли Гавриле, когда того после Астрахани трясти стало. И Федоту помогли после Минска. Помогите и ей. Прошу!

Долгое время я молчал, глядя в огонь. Потом покачал головой.

— Не я помог Гавриле и Федоту. Анфиса. Я только направил их к ней.

Сказал это не из скромности, хотя была тут и она, а потому, что, произнося имя вслух, я уже понимал, как поступлю. Девчонку-эмпата мы вытащили из той же гильдейской «лечебницы», что и саму Раису. Анфиса знала этот ад изнутри, и оттого вскрывала чужие душевные узлы там, где спасовал бы любой учёный лекарь. Она подняла Гаврилу из ямы, где по ночам ему снились невзорвавшиеся мины и мой Металлический вихрь, перемалывающий врагов в труху. Отогнала страх Ярославы, что месть превращает её в чудовище.

— То, что ты пришёл ко мне, — это нормально, — сказал я Матвею. — Ты за неё тревожишься, и сделал ровно то, что должен сделать мужчина, у которого жена тонет, а сама за помощью не пойдёт из гордости. Если бы берега начал терять уже я, я бы хотел, чтобы Ярослава меня остановила. Даже наперекор моей воле.

Метаморф отвёл взгляд, и плечи его чуть опустились.

— Надеюсь, она посмотрит на это так же, — проговорил он совсем глухо.

Я понял, чего он боится. Что Раиса сочтёт его приход ко мне за спиной предательством их с ней доверия. Развеивать этот страх я не стал — не было у меня такого слова, которое развеяло бы его наверняка.