— Ничего страшного, бывает.
— А я ведь считала себя недостойной чести жить в такой стране, как наша. В партию не хотела вступать, потому что ощущала свою вину перед ней. Вышла замуж за контрабандиста, разбойника, прожила с ним пять лет…
— Катюша, ты опять разволновалась.
— Подожди, дослушай. Ты предчувствовала, а, оказалось, мы давно уже живем под этой самой тучей. Вся наша страна — одна большая тюрьма!
— Тише, Катенька, тише, — Наташа успокаивающе погладила подругу по руке.
— Даже Алексей Максимович, даже он… Ты знаешь, кем он был для меня: величайшим писателем, сверхчеловеком!
— Ты говоришь о Горьком?
— О Горьком. Мой идеал. Борец. Буревестник!.. — Катерина с силой потерла лоб, будто стирая с него нечто грязное. — Вчера у нас из наркомата уволилась одна женщина. Тоже переводчица. Мы с ней были хорошими товарищами. Я думала, что знаю о ней все, а оказалось, что она со мной ничем сокровенным не делилась…
Катерина ненадолго замолчала.
— Я, конечно, знала, что она была женой врага народа, но потом, когда его арестовали, она подала на развод. Как бы принародно отреклась от него… Наши её жалели и не осуждали, мол, жена за мужа не отвечает. Каждая могла оказаться на её месте, не распознать в близком человеке врага…
— А сколько они прожили вместе?
— Кажется, лет пять. Когда его арестовали, их дочери было четыре года.
— И все пять лет он так умело маскировался?
— Погоди, не перебивай. После разговора с нею у меня в мыслях такой разброд. Даже не знаю, почему она вдруг решилась мне это рассказать? Но она объяснила, что все время чувствовала вину передо мной. Ведь если не верить никому, как жить?
Катерина облизнула пересохшие губы.
— Оказывается, она никаким обвинениям в его адрес не поверила и уже соглашалась разделить с мужем все его невзгоды, как он ухитрился передать через верных людей приказ: публично от него отречься и немедленно подать на развод. Она две ночи проплакала, все не могла решиться — как так, взять и предать его! Наконец, ради дочки, сделала это…
Наташа заторопилась подать подруге стакан воды, сама чувствуя волнение от её рассказа.
— Катюш, может, потом поговорим?
— Пожалуйста, Наташа, потерпи ещё немного. Я ведь после услышанного и спать не могу. Всю ночь не спала, ворочалась… Так вот, эта женщина ценой мнимого предательства вроде все сохранила: хорошую квартиру, работу, а в душе, говорит, будто умерло что-то. Начальство её очень ценило, ведь она такой преданной делу партии оказалась. Никто даже подумать не мог, что она не только не отреклась, но и всячески поддерживала с ним связь. Везде, где могла, подрабатывала, чтобы ему посылку передать. А однажды — через знакомого из НКВД — смогла организовать встречу с ним. Телом за это заплатила, но, думаю, муж её простит…
Наташа вытерла платком крупные капли пота, выступившие на мраморном лбу Катерины.
— Слаба ты еще, Катя.
— Ничего, мне уже лучше. Эта женщина, моя подруга, вчера уехала к мужу, который накануне сбежал из лагеря…
— Как сбежал? Мне говорили, оттуда сбежать невозможно.
— Для того, у кого есть цель, нет ничего невозможного. Граф Монте-Кристо убежал из замка Иф.
— Но Монте-Кристо вымышленный персонаж!
— Кто знает наверняка, что Дюма придумал, а какой подлинный факт просто описал… На чем я остановилась?
— На том, что муж твоей приятельницы сбежал из лагеря.
— Да, ей передали, что побег удался и муж ждет её в условленном месте. Она сказала всем, что уезжает с дочкой к матери в Карелию. Мол, старушка совсем слаба. Тут, кстати, она душой не покривила.
— И это тебя так расстроило?
— Не только это… Скажи, Наташа, ты знала, что в нашей стране есть лагеря для детей?
— Пионерские? Конечно, есть.
— Нет, исправительные. Для детей двенадцати-пятнадцати лет.
— Что ты, такого не может быть!
Наташа передернулась. Это даже страшно себе представить.
— А моя подруга говорила, что есть. Она это видела своими глазами. И рассказывала, как однажды в один из таких лагерей приезжал Горький.
— И он не поинтересовался, что это за лагеря?
— Думаю, если и поинтересовался, ему популярно объяснили: здесь живут дети врагов народа, у которых нет родственников, или что-то ещё в таком же духе. Например, что эти дети, несмотря на возраст, уже успели показать опасные качества, привитые им родителями-негодяями. К тому же, Алексею Максимовичу показали этакую потемкинскую деревню двадцатого века. Но один храбрый мальчик четырнадцати лет решил рассказать пролетарскому писателю всю правду: и как дети мрут от голода, и как их гоняют на работы, и как издеваются. Горький слушал исповедь ребенка полтора часа. Чтобы потом написать в своих воспоминаниях о посещении этих мест про нелюдей-чекистов, что они "зоркие и неутомимые стражи революции".
— А что стало с мальчиком?
— Вот видишь, тебе, обычной женщине, пришел в голову вопрос, которым великий писатель не озаботился… А мальчика расстреляли.
— Не может быть! Ребенка?!
— Как оказалось, в нашей стране все может быть. Подруга рассказывала мне об этом, и мы обе с ней плакали. Она говорила, что не хочет в такой стране оставаться ни одной лишней минуты, а потом опять плакала: как она сможет жить на чужбине, вдали от родины.
— Катя, ты изводишь себя так, словно в этом есть и твоя вина.