И сердце вдруг забилось почему-то,
И ветер до тебя слова донёс:
«Каратели, как волки, всюду рыщут...
У них взорвали наши семь машин...
Разведчиков убили... Чайку ищут...»
И снова только шёпоты вершин.
7
Дверь в землянку тихо отворилась.
Купорова Маня на пороге,
Развязав платок, остановилась:
Ей пришлось вернуться с полдороги.
Заблудилась, потеряв тропинку.
Будто виноватая, стоит,
Теребит в руках свою косынку
И, волнуясь, Лизе говорит:
«Привела меня в село дорога,
Вижу — бабы вышли за водой.
У колодца их собралось много,
Говорят о чём-то меж собой.
Слышу я, как нищенка одна
Про Москву им всякий вздор болтает,
Что Москва фашистам отдана,
И для виду слезы вытирает.
«Врёт она! Не верьте! — Как в дурмане,
С нищенки платок я сорвала: —
Это ты, Аришка?! Не обманешь!
Убирайся прочь, пока цела!..»
Бабы зашумели у колодца...» —
«Но ведь это, Маня, не конец,—
Сколько их, таких, ещё найдётся.
А тебе спасибо. Молодец!
Завтра я пойду по деревням».
Сумерки сгущались по углам.
Все притихли. Опускался вечер.
Близок час. И Лиза поднялась,
Ватник свой накинула на плечи,
Села, за наушники взялась.
Долгим ей казалось ожиданье.
В этот час в Москве... Но что ж молчит
Радио? И, затаив дыханье,
Слышит вдруг сквозь ветра завыванье —
Над страной, через фронты летит
Голоса далёкое звучанье:
Это голос Партии могучий
Говорит с народом в грозный час.
Это вдруг пробившийся сквозь тучи
Свет надежды озаряет нас.
8
Я хочу запомнить всё, как было, -
Весь твой трудный быт военных дней.
Вот и годовщина наступила,
Да не видно праздничных огней.
Не пылают флаги над толпою,
В полный голос песня не слышна.
Но и здесь заботливой рукою
К празднику землянка убрана.
Вытоплена печь, обед сготовлен
И для всех постирано бельё.
Ай да Чайка! Командир доволен,
Весь отряд благодарит её...
Был совсем не пышным пир в землянке,
Всё же в ней застолица была.
Кто-то взял гармонь и тронул планки —
И в землянке песня ожила.
Позабытая, своя, родная,
Что певали дома вечерком,
К сердцу подошла, напоминая
Каждому о чём-то о своём:
Боль разлуки или радость встречи,
Солнечный, ненастный ли денёк?
Плыл в окне черёмуховый вечер
И мигал знакомый огонёк.
Каждый звук о родине напомнил
И о том, что было далеко.
Чей-то вздох, тяжёлый и безмолвный,
Отозвался в песне глубоко.
Песня шла. На берег выходила,
Там, где Волга матушка-река;
Вот она винтовку зарядила,
Залегла у ближнего леска.
И такая огненная сила,
Запылав, по жилам потекла,
Будто это мать заголосила
На краю горящего села.
Будто бы голодных ребятишек
С белизной бескровной на щеках,
Маленьких Ванюшек, Танек, Гришек
Песня поднимала на руках.
Ласково к груди их прижимая,
Ватником укрыла потеплей,
Отдала паёк свой, повторяя:
«Это вам»,— и встала у дверей.
Положил боец свою гармошку,
Попросил: «Нельзя ли огонька?»
Закурил, помедлив, козью ножку,
Чтоб скорей развеялась тоска.
И курил, застенчивый да ладный,
Деловито, не спеша курил.
Взял винтовку с козел аккуратно
И, затвором щёлкнув, зарядил.
Командир сказал: «С таким народом
И невзгода, братцы, не страшна.
Ты женат?» — «Так точно. Больше года.
Маленького ждёт на днях жена».
Отвернулся. И румянец кроткий
Залил щёки: «Будем воевать...»
И затвор погладил у винтовки,
И пошёл — чего же зря стоять?
Шёл и думал: жить ему хотелось
И растить парнишку-сорванца,
А ещё, ещё ему хотелось,