— С зверем-то что?

— Все плохо… Без лечения умрет через несколько суток.

Дядя свистнул сквозь зубы, но в глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.

— Ну ты даёшь, Эйден.

Эйден? Вот как звали предыдущего хозяина тела.

— Тогда слушай сюда, — продолжил мужчина, — я с отрядом собираюсь в Лес, на первом слое покопаться. Если повезёт, наткнёмся на ледяные заросли, там как раз твою ягоду встретить можно, хоть и далеко не всегда. Риск, конечно, высокий, но такая у нас работа.

В какой ещё Лес? За грибами что ли? Дядя встал и потянулся до хруста в костях.

— В прошлый раз, помнится, ты вёл себя… отвратительно. Если честно, отряд не хочет тебя видеть, но я не могу бросить племянника на голодную смерть. Дай бог, хоть голову из задницы вытащишь. Предложение простое: идёшь с нами, не выпендриваешься, слушаешься, и, если найдём ягоды, будут твоими. Не найдём — сам виноват, что не повезло. Но учти — в Лесу не лавка, один косяк и тебя сожрут, даже не поперхнутся. Решай.

Его слова прозвучали как приговор. Внутри мгновенно поднялась холодная волна осознания: это слишком опасно. Я не был бойцом, охотником или авантюристом, я всего лишь ветеринар! И в опасной вылазке стану первым, кто погибнет, даже не успев понять, от чего. Страх сжал горло.

— Спасибо за предложение, но… пожалуй, откажусь.

— Ты чего это? Уже с утра на грудь принял? — в глазах мужчины мелькнуло что-то похожее на беспокойство.

Затем он хмыкнул.

— А, боишься? Правильно, дураков тут нет, но и выбора у тебя, племяш, тоже. Или сиди и смотри, как зверушка умирает, или шевели жопой и попытайся что-то изменить. Через два часа отряд собирается у седьмого спуска, если одумаешься — приходи. Если нет… Ну, значит, такова судьба.

Он бросил окурок под ноги, растёр сапогом и, не попрощавшись, зашагал прочь, растворившись в утренней толчее.

Я просидел ещё добрых десять минут, пока солнце не начало припекать спину, потом поднялся и побрёл обратно в лавку.

Закрыв за собой дверь, опустился на табурет и схватился за голову. Пальцы впились в волосы, а внутри витала лишь одна мысль: кошка умирала, и я не мог её спасти. Не хватало всего одного компонента, но его можно найти лишь в непонятном Лесу, по словам дяди, полном опасностей.

Мысли метались, накатывая волнами сомнений. Что я знал о выживании в дикой природе? Да ничего! Я не умел сражаться, не знал повадок местных тварей, да и новое тело было слабым и непригодным для тягот пути! Дядя говорил о риске стать удобрением и это не звучало как пустая бравада. Весь мой «опыт» ограничивался стерильными операционными и знакомыми до боли процедурами.

Взгляд сам собой упал на миску с водой, которую поставил в клетку ещё утром, и увидел, что она была полной — кошка так и не пришла в сознание, чтобы сделать хоть глоток. Это плохой знак — обезвоживание усугубляло и без того критическое состояние, ускоряя процесс интоксикации и распада.

Переведя взгляд на двухвостую, увидел, что она лежала в том же положении. Бока едва заметно вздымались. Багровый отсвет под кожей пульсировал медленнее, но от этого было не легче. Казалось, она не спит, а медленно тлеет изнутри.

[Общее состояние: Критическое. Риск самовозгорания: высокий. Время до необратимых изменений: 40 часов. Самопроизвольное пробуждение до приёма стабилизирующего состава — невозможно]

Вот как… Встав, я открыл массивный замок клетки, и привычная волна отторжения накатила, стоило протянуть руку внутрь. Уже привычно сжав зубы, продавил животный ужас силой разума.

Руки, почти привыкшие к дрожи, на этот раз двинулись твёрдо. Я осторожно обхватил тельце кошки и прижал животное к груди. Она была пугающе лёгкой и горячей, как раскалённый уголь. Багровый свет под шерстью отозвался слабой пульсацией на моё прикосновение.

Я уложил её на стол, взял небольшую чашку и зачерпнул свежей воды из ведра. Затем, действуя с предельной осторожностью, приоткрыл ей пасть, увидев сухие и воспаленные слизистые. Смочил уголок тряпицы, капнул несколько капель воды на корень языка и стал ждать. Прошла секунда, другая… Затем горло кошки едва заметно сжалось, совершив рефлекторный глоток. Я с облегчением выдохнул и продолжил по капле вливать воду, давая зверю время на каждый глоток. Говорил тихо, монотонно, как делал всегда с тяжёлыми пациентами под наркозом: «Держись, моя красавица. Всё хорошо, пей. Ты обязательно выживешь».

И в тот момент, когда она лежала передо мной, беззащитная и целиком зависящая от моего умения и воли, все сомнения разом испарились. Острая, почти физическая боль пронзила грудь при мысли, что эта хрупкая жизнь может угаснуть из-за моего страха. Я смотрел на её закрытые глаза, на слабую пульсацию света под шкуркой, и понял, что не могу этого допустить — не имею права.

— Хорошо, — прошептал, глядя на кошку.

Я положил ее обратно в клетку. Решение, принятое в отчаянии, внезапно принесло странное успокоение. Страх никуда не делся, но теперь он поставлен на службу цели и заставлял думать, планировать, искать неочевидные пути, а не парализовал.